Уайатт

Петерсон Джессика

Глаза затягивает туманом.

Часть меня хочет рассказать маме. Другая боится, что она подумает так же, как папа. Что короткая интрижка с парнем из Хартсвилла — это одно, но всё, что глубже, — уже плохая идея.

Всю жизнь я шла к этой работе. Мама с папой многим пожертвовали, чтобы помочь мне осуществить эту мечту. И сейчас, когда финишная прямая так близко, я не могу их подвести.

Мама любит Уайатта как родного. Папа тоже. Но если они любят его как семью, смогут ли они полюбить

его для меня? Я не могу выбросить из головы эту чёртову татуировку.

— Я это ценю, мам. Спасибо.

А потом сбегаю наверх, чувствуя, как ноги становятся свинцовыми.

Глава 18

Салли

Ва-банк

Закрывая за собой дверь спальни, я забираюсь в постель. Между ног чувствуется новая ноющая боль.

Уайатт и его волшебные пальцы. Он знал, где именно меня тронуть. Какое давление нужно приложить. Как дразнить меня, осторожно погружая притупленный кончик пальца внутрь, а затем использовать собранную влагу, чтобы поиграть с моим клитором…

Даже сейчас, полностью опустошённая, эмоционально разбитая, я вся горю, вспоминая, какие чувства вызывали у меня его прикосновения.

Хотела бы я относиться к этому спокойнее. Ненавижу зацикливаться на одном дне, одном оргазме, одном мужчине, как влюблённая школьница. Это унизительно.

Но в тот день произошло слишком много. Уайатт снова и снова даёт мне возможность заглянуть за маску, которую он носит, и теперь я хочу большего. Хочу увидеть его всего. Узнать его полностью.

«Конечно, я тебе доверяю. Всегда доверял.»

«Ты спасла мне жизнь.»

«Ты, чёрт возьми, идеальна, Сал.»

Я не могу перестать думать о его словах. О том, что он делал. Меня переполняют чувства, и я не в силах удержать их внутри.

Зарывшись лицом в подушку, я даю волю слезам. Это просто… больно.

Я веду себя жадно, хочу большего. А ведь Уайатт уже дал мне так много — столько внимания и терпения, сколько я просила. Мне нужно довольствоваться этим.

Я должна быть довольна этим. Но я не могу, и от осознания этого меня охватывает ещё большая ярость. К ней добавляется неуверенность в будущем, и от этого я плачу ещё сильнее.

Тук.

Сначала мне кажется, что я придумала этот звук. Раз уж заговорила о влюблённых школьницах, то на мгновение мысленно возвращаюсь в старшие классы. Тогда Уайатт забирался на крышу крыльца и постукивал костяшками пальцев по моему окну. Мы вместе ускользали из дома, садились в его пикап, который он прятал в паре сотен метров за зарослями корявых дубов. Иногда сбегали к реке — пили «Джек с колой» и плавали. Иногда просто катались по округе Харт, громко включая музыку и подпевали Mumford & Sons, Алану Джексону, Bon Iver.

Боже,

как же сильно я тогда хотела, чтобы он остановился и сделал хоть что-то. В те годы я была безнадёжно в него влюблена — точно так же, как и сейчас. В каждой поездке я представляла, как он тянется через консоль и кладёт руку мне на бедро. Точно так же, как той ночью, когда подвозил меня домой после ужина.

Тук, тук.

Я замираю, задержав дыхание. Может, это не мне показалось?

Приподняв голову с подушки, поворачиваюсь к окну. На фоне пылающего заката виднеется тёмный силуэт.

Тук, тук, тук.

У меня внутри всё переворачивается. Ещё не осознав, что делаю, я срываюсь с кровати и неслышно перебираюсь через комнату, осторожно обходя половицу у стола, которая предательски скрипит.

Вытирая слёзы, моргаю, всё ещё не уверенная, действительно ли это происходит. Сначала мне кажется, что это просто тень, причудливая игра умирающего света. Но потом, вдруг — захватывающе, безумно — линии складываются в знакомый силуэт.

Боже мой. Это ковбой.

Мой ковбой. И я так, чёрт возьми, счастлива, что он здесь, что мне хочется закричать.

Он сидит на корточках на крыше, колени согнуты, пятки приподняты. На нём ковбойская шляпа, потому что Уайатт всегда в своей ковбойской шляпе. Поднятая рука, согнутый указательный палец касается стекла.

Даже его силуэт чертовски хорош. Потому что сейчас, когда солнце светит за его спиной, я вижу только очертания — широкие плечи, наклон мускулистой шеи, массивную дугу согнутого колена.

Когда он замечает меня, то чуть наклоняет руку, приветствуя меня коротким жестом.

Я не могу дышать.

Пульс бешено колотится, пока я отодвигаю задвижку окна и распахиваю его. В лицо ударяет порыв холодного воздуха. Без стекла, отбрасывающего блики между нами, я, наконец, вижу его глаза.

Они яркие. Полные.

В них читается кристально ясная тревога, когда он внимательно изучает моё лицо.

— Я знал, что ты расстроена. Почему ты мне не сказала?

Он говорит тихо.

Я тоже, когда шепчу:

— Почему ты здесь?

— Можно мне войти?

— Со мной всё в порядке.

— Перестань врать.

Я обхватываю его предплечье рукой.

— Конечно, можно. Думаешь, пролезешь в окно?

— Я не стал намного больше, чем в школе, — фыркает он, когда я помогаю ему забраться внутрь.

Но это неправда. Он действительно стал больше. Его плечи едва проходят в оконный проём, а когда он выпрямляется в полный рост, мне кажется, что он заполняет собой всю мою маленькую комнату с низким потолком.

Когда он был здесь в последний раз? Десять лет назад? Или ещё раньше?