Трудные дети

Молчанова Людмила

Я едва не плакала, дрожала всем телом, и наконец, бабуська, процедив что-то нелицеприятное себе под нос, раздраженно шаркая, направилась к себе в комнату, оставив меня в коридоре. Не раздеваясь, я рванула в свою, кинулась на постель и укрылась с головой простыней, заменяющей мне одеяло. Бросало то в жар, то в холод, зубы стучали, и каждый скрежет и звук - будь то проезжающая под окном кухни машина, шуршащая шинами, щелчок работающего счетчика или обычный шорох, заставляли подскакивать и скукоживаться от страха.

Слово свое сдержала. Наутро, бледная после ночных переживаний и постоянной

рези в боку, я встала раньше бабульки и еле дождалась приличного времени, чтобы позвонить профессору. Бабка ничего не спрашивала, даже разрешила звонок сделать, но и к разговору прислушивалась от первого до последнего звука.

– Иван Федорович, доброе утро, я вас не разбудила?
– поприветствовала его и вытерла повлажневшие ладони об штанины.

– Нет-нет, Сашенька, что ты. Я рано встаю. Что-то случилось?
– обеспокоенно поинтересовался профессор.
– У тебя что-то с голосом.

– Ничего. Все в порядке, - старуха вытянула шею и сделала вид, что смотрит в окно.
– Я просто хотела сказать, что не смогу больше к вам приходить.

– С тобой все хорошо?

– Да, да, конечно, - поспешно заверила и добавила, пытаясь убедить его.
– До экзаменов осталось совсем немного, учебники я вам верну, когда сдам, можете не волноваться. Просто у меня неожиданно возникли проблемы личного характера...Ничего серьезного, но нужно уехать, - бабка выразительно фыркнула.
– Поэтому я не смогу к вам приходить.

– Может, помощь нужна?

– Нет, спасибо вам. Все в порядке.

Он был не особо обрадован, да и заверить его не слишком получилось, но дедок смирился. В конце разговора лишь добавил:

– Я буду тогда ждать вас через неделю, Сашенька.

– Вы будете в приемной комиссии?

– Да. Так что не волнуйся.

– Хорошо. Обещаю не ударить в грязь лицом, - исторгла из себя любезный смешок и попрощалась.

Пожилая женщина никак не прокомментировала мое поведение, но была довольна тем, что я не шляюсь по ночам. Я вообще из дома не выходила - только раз в неделю, рано утром за продуктами на рынок. В один из таких вынужденных походов, не испытывая никаких терзаний насчет денег, безропотно выложила нужную сумму за пару очков с большой оправой, только одни солнцезащитные, а другие простые, без диоптрий. Купила осветлитель для волос и мягкую кепку с большим козырьком.

Но этого оказалось не последним испытанием. Через пару дней меня госпитализировали по скорой с острым приступом язвы. Через три дня должен был состояться мой первый вступительный экзамен.

Глава 49.

В большей или меньшей степени все более или менее нормальны.

Александра.

Все оказалось просто - сильный приступ, раздирающая изнутри боль, кромсающая органы, сдерживаемые стоны и попытки устроиться на кровати поудобнее. Бабка меня не трогала - вернее, вначале еще пыталась тормошить, но потом оставила в покое. Ровно до того момента, пока я опрометью не кинулась в ванную и меня не вырвало в унитаз. Таких выражений от нее я никогда не слышала. Элеонора Авраамовна, жутко ругаясь, вызвала скорую, приехала машина и меня забрала. Все просто.

– Я нормально себя чувствую, - в который раз за

день повторяла я своей медсестре, которая исправно приходила в палату два раза в день.
– Вы понимаете, что мне надо домой? У меня экзамены на носу.

– Девушка, - женщина вздыхала и снова терпеливо заводила монотонный стандартный ответ, уготованный, наверное, для всех пациентов.
– Я не врач. Я медсестра. Придет врач, и вы с ним сама решите все вопросы. Договорились?

– И где он?

– На обходе. Скоро будет.

Он пришел только на следующее утро - в обед. И врач - громко сказано. Парень молодой.

Медсестры и сами врачи на пациентов мало обращали внимания - не больше чем на стандартную тумбочку или кровать. Но пациентов надо лечить, а мебель - не надо. Вот и все отличие. Поэтому при нас, конечно, много болтали - о своей личной жизни, о сплетнях, о переживаниях и неудачах. И естественно, не могли не упомянуть нашего доктора. Ах нет, вру, интерна.

Благодаря своему потрясающему слуху и скучающему выражению лица мне удалось узнать, что мой лечащий врач - Роман Герлингер. Ему двадцать четыре, не женат, детей нет, заканчивает интернатуру, имеет богатого отца академика, тоже врача, кстати, и маму, кандидата наук. Папа его давно не практикует - подался в бизнес, но прежние связи остались, поэтому сынишке прочат интересное и благополучное будущее. Что еще? Ах да, Роман не имеет вредных привычек - не пьет, не курит, голос не повышает, с девушками - обходителен и добр. Мечта, а не мужчина, одним словом. Вот что значит - правильное выражение лица.

Я все это не просто так узнавала. Никаких матримониальных планов не строила - на меня разве что слепой сейчас польстился бы. Но повлиять, манипулировать...Почему нет? У меня экзамен, и спокойно сидеть на попе я не собиралась. Тем более, глядя на лицо доктора, не возникало мысли, что он как-то мне помешает. Помешал.

Осмотрел меня, задавал какие-то вопросы - насчет питания и вредных привычек.

– Вы употребляете алкоголь?

– Нет.

– Вообще?

– Вообще.

– Курите?

– Да.

Он зацокал языком и покачал головой.

– Придется бросать.

– Уже бегу, - отозвалась сухим тоном и скрестила руки на груди.
– И?

Он растерянно заморгал и оглянулся по сторонам, словно этот жест мог что-то для него прояснить.

– И...что?

– Сколько мне здесь торчать?
– любезности во мне не было ни на грамм.

– Недельки две, возможно, чуть больше, - он легко пожал плечами, и белый халат, явно не из самых дешевых тканей, красиво обрисовал развитую грудную клетку и мышцы на предплечьях.
– Вам, девушка, нужно все анализы пройти и подлечиться.

– Я могу выписаться досрочно?

– Что? Зачем?

– Мне нужно.

И вот тут он неожиданно заупрямился, как баран какой-то. Уперся рогом и ни в какую не хотел меня выписывать.

– Нет, девушка, - бескомпромиссно качал головой и выпячивал вперед мужественный, гладко выбритый подбородок.
– Ваше здоровье теперь на моей ответственности. Я ваш лечащий врач, и мне решать, когда вас выписывать. И в конце концов, прекратите со мной спорить.

Мы пререкались два дня. Он был непоколебим. Я тоже.