Тридцать шестой
Шрифт:
Тут уже хмыкнул я, но этого многозначительного хмыканья, похоже, никто не заметил.
— Как оказалось, зря, — задумчиво сказала Натаниэла и замолчала, вглядываясь в даль залива. — Помогать-то надо было мальчику.
Я не люблю сладкое
То, что гетто скоро уничтожат, стало понятно уже к сентябрю. Еще в июле немцы пригнали несколько грузовиков, собрали ораву полицаев со всей округи и устроили веселую облаву. Полицаи старались, работали не за страх, а за совесть, так что после «акции», как они это называли, взрослых в гетто почти не осталось.
Остались
Марик понимал, что долго так продолжаться не может и к зиме гетто ликвидируют. И если он не успеет убежать, то ликвидируют и его, а этого очень не хотелось. Прямо до дрожи в коленях не хотелось. Поэтому надо было решать первостепенную и сиюминутную задачу: добыть жратвы и продумывать долгосрочную перспективу — побег из гетто.
Второе было еще сложней, чем первое. И не технически — технически Марик знал несколько путей, какими можно ускользнуть из огороженного деревянным забором района города. Сложность была в одном очень важном вопросе: что делать потом? Куда идти? В городе скрыться было негде, никто еврея укрывать бы не стал, да и не было смысла. Прятаться и дрожать от каждого шороха он мог и в гетто, только здесь было меньше шансов, что выдадут.
Единственным реальным шансом спастись было податься в партизаны, говорят, где-то в лесах был отряд. Ходили слухи, что полицаев время от времени гоняли с ними драться, но как-то результатов они не достигали, в гетто по-прежнему шептались о каких-то таинственных лесных бойцах. Впрочем, и те, видно, особо не нарывались и никаких громких диверсий не проводили. Так, вялотекущая война.
Проблема была в том, что — опять же по слухам — в отряд принимали только тех, кто приходил с оружием. Это было логично, нахлебники никому не нужны, это Марик знал как никто.
Иллюзий у него уже давно никаких не было, с того самого момента, как полицаи запихнули маму в кузов грузовика вместе с другими родителями его друзей-приятелей и увезли туда, откуда никто никогда не возвращался. Они тогда с Анкой Ружанской дружно ревели на своем чердаке, вцепившись зубами в рукав, чтобы не было слышно их безнадежного животного воя. С того совместного рева они и подружились. Просто когда учились вместе: он — в седьмом «Б», а она — в седьмом «А», как-то внимания друг на друга не обращали, не общались практически, так, кивали в школьном гардеробе перед уроками, привет, мол. Но с тех пор прошло слишком много времени, целых два года, и за эти два года они не повзрослели, а состарились. И противный вкус ткани до сих пор стоял у Марика во рту. Остался там, похоже, навечно.
В общем после того они старались как можно больше быть вместе. Да и добывать жратву так было легче.
А вот что их с Анкой сильно удивило, так это появление ее одноклассника Вадика Калиновского. На рукаве пиджака Вадика красовалась белая повязка с готической надписью Polizei, а за спиной болтался немецкий карабин с ярко-желтым прикладом. Вадик входил
С Вадиком они по школе были знакомы лучше, чем с Анкой. Вместе играли в футбол, вместе ходили в шахматный кружок, который вел подслеповатый Михаил Ихиелевич. Того увезли еще в прошлом ноябре, когда была первая «акция». Друзьями не были, но вполне приятельствовали, Вадик даже пару раз бывал у Марика дома, рассматривал отцовские марки.
А теперь ходил по гетто с винтовкой и с этой мерзкой повязкой.
Как-то Марик улучил момент, когда Вадик был один, без своих соратников, и, завернув из-за угла дома, вышел к нему навстречу.
— Здорово, Калиновский!
— Здорово, Мешков, — осипшим голосом ответил Вадик, не глядя на Марика.
— Ну как тебе в полиции, нравится? Кормят, поят, винтовку вон выдали. Дашь посмотреть? — Марик протянул руку, но Вадик резко отпрянул в сторону:
— Не надо, Марик. Нельзя.
— Понимает. Немецкий дисциплина! Орднунг! Вкусно кормят-то хоть? Платят хорошо?
— Нормально, — Вадик напрягся, отвечал все так же, не глядя.
— Слышь, Калиновский, я чего спросить хотел: а когда тебе прикажут в нас стрелять — стрельнешь? Приказ, да?
— Пошел ты! — Вадик под тянул ремень карабина и хотел обойти Марика, но тот снова перегородил ему дорогу.
— Да куда ты бежишь? Давай поболтаем…
В это время показались еще два полицая, взрослые здоровые украинцы. Марик от греха рванул обратно за угол и кинулся к своему убежищу. Иди знай, что Калиновский выкинет, еще наябедничает.
Второй раз он поймал Вадика где-то через неделю.
— Калиновский, дело есть. Короче, еврейский гешефт. Ты нам притаскиваешь жратвы, мы тебе собираем кой-какие вещи. Не хочешь сам таскать — сделай так, чтобы я мог в город ходить, вдет?
— Не, — вяло сказал Вадик. — В город тебе нельзя. А то и меня, и тебя… А вот вещи давай, поменяю.
— Заметано!
Марик собрался уходить, но Вадик его окликнул:
— Эй, Мешков! А Анка Ружанская — с тобой?
— Да, — повернулся к нему Марик. — А что?
— Ты это… Ты ей привет передай, ладно?
— Нет, Калиновский. Не передам. И ты к ней не подходи. Так лучше будет.
Вадик не обманул. За какие-то ложки-вилки, которые чудом оставались у раввина Лазника, притащил четыре картофелины, две луковицы, граммов триста хлеба и небольшой шматок сала, дурманяще пахнувшего чесноком. Раввин Лазник покачал головой:
— Шоб вы мне были здоровы, босяки. Вы что, собрались есть хозер?
— Реб Лазник, а вы что, не будете? Это ж очень питательно! — пыталась уговорить его Анка, но раввин только разозлился:
— Да я лучше сдохну! Тьфу на вас.
Так что все сало досталось им самим. Ну и законный процент со сделки: картофелина, луковица и половина хлеба. Марик с Анкой забрались в свое тайное убежище и как-то быстро, почти не жуя, проглотили эти сокровища. Есть хотелось точно так же, как раньше, только руки и губы стали жирными, и от обоих страшно завоняло луком и чесноком. «Как от евреев», — пошутил Марик, и им это показалось настолько смешным, что они долго хохотали, а Анка и потом несколько раз прыскала вспоминая.