Тридцать шестой
Шрифт:
— Ты еще и лжец. Но ты же понимаешь, что это тебя не спасет, правда?
— Я не лжец, — с трудом сказал, как выдохнул, старик.
— Как твое имя?
— Зови меня реб Шимшон, мурза.
— Хорошо, реб Шимшон, — усмехнулся Тугай. — Что ты говорил своим собратьям, реб Шимшон, что они дали себя убить как скот, без сопротивления?
— Я боюсь, тебе будет трудно понять это.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что я глуп?
— Вовсе нет, мурза Тугай, это было бы неправдой, ты не глуп. Дело не в этом.
— А в чем?
— Для этого тебе надо знать наше учение, но ты в него не веришь.
— Так испытай меня, — усмехнулся Тугай.
Его воины вязали пленников, добыча была малочисленной, да и некачественной — одни евреи, но это лучше, чем ничего. Так
Реб Шимшон снова внимательно посмотрел на татарина:
— А ты уверен, мурза Перекопа, что готов меня выслушать? После этого твоя жизнь уже никогда не будет такой, как раньше.
«Ах ты, прыщ гнойный! — хотел воскликнуть Тугай-бей. — Уж не смеешь ли ты мне угрожать?!» Но вовремя остановился. Это не было угрозой. Это действительно был вопрос, причем вопрос, требовавший ответа. А Тугай вдруг неожиданно замешкался: иди знай, что имеет в виду этот еврейский колдун? И впервые почувствовал страх. Не тот страх, который бывает в битве, когда вдруг все становится необыкновенно ясным, время останавливается, и ты видишь полет стрелы, а противнику нужна целая минута, чтобы замахнуться на тебя саблей. Но тоскливый незнакомый страх, от которого подступала нестерпимая рвота, как от гнилой конины. Все естество бея кричало: не хочу знать, не надо! Но он был воин и был мурза, значит, он не мог быть слабым, значит, его воины не должны видеть, что он испугался какого-то полусумасшедшего неверного.
— Ты наглец, раввин! Но я на тебя не сержусь. Да, я готов услышать ответ. Вот только прежде, — малодушно заторопился Тугай, боясь, как бы старик не открыл рот раньше времени, — расскажи мне, как ты можешь знать то, чего не может знать никто?
Тугай дал знак толстому воину отпустить кафтан старика отчего тот сразу обмяк и, как-то сложившись, рухнул на землю. Долго и тяжело дышал, потом полусел-полулег. Стража переглянулась. Толстяк попробовал поставить старика на колени, как и положено, но ноги раввина уже не держали, и он опять сполз набок. Тугай махнул рукой: оставь. Так было даже забавней: возвышающийся на коне военачальник и поверженный в прах побежденный.
— Видишь ли, мурза, — с видимым трудом начал старик. — Нас многие ненавидят, потому что боятся. Ты улыбаешься, и ты прав: как можно нас бояться, ведь мы самый гонимый, самый забитый и самый несчастный народ? Мы рассеяны по всей земле, у нас нет своей страны, а та, что была когда-то нашей, — теперь самое проклятое место в мире, все приходят туда как завоеватели, а остаются жить как нищие, проклиная тот час, когда забрали себе эту землю. Мы богатеем самым низким ремеслом — давая деньги в рост и собирая арендную плату, а если занимаемся ремеслами, то с трудом можем прокормить свои семьи. Наши жены сварливы от непосильного домашнего труда, а наши дети вечно напуганы возможными бедами. Нас презирают за нашу веру, которая больше запрещает, чем разрешает. Нас убивают за то, что мы не будем есть нечистую пищу, и мы на самом деле скорей готовы умереть, чем оскверниться, но это не вызывает уважения, а лишь добавляет отвращения к нам. Мы отличные воины, но никогда не воюем. Мы прекрасные земледельцы, но не сеем и не пашем. И все наше существование в этом чудовищном мире подчинено одному: выжить.
Но нас всё же боятся. Боятся смертельно, потому что нам ведомо то, чего не знает никто. И поэтому нас убивают и будут убивать, ибо человеку свойственно убивать то, чего он боится. Человек думает, что таким образом он уничтожает страх. Но убивает он свой страх только в этом мире, а этот мир — лишь малая часть мира большого. И не самая существенная часть, мурза.
Старик перевел дух. Длинная речь утомила его, но он продолжал:
— Поэтому мы умирать не боимся. И предпочтем смерть осквернению. Потому что смерть — только миг, а осквернение может грозить вечностью, и это намного серьезней, чем ваши глупые стремления вкусно поесть, крепко поспать и сладко совокупиться. И поэтому вы боитесь нас, боитесь и презираете, потому что мы знаем то, чего не знаете вы. И никогда не узнаете.
— Ты слишком нагл для старика,
— Ну, сам подумай, перекопский мурза из древнего и знатного рода Аргын, зачем мне тебя обманывать? Какой смысл? Жизни моей не спасет уже ничто.
Бей удовлетворенно кивнул. Действительно, еврейский мулла говорил правильно, в живых Тугай его не оставит ни при каком раскладе.
— Вы не узнаете всего того, что знаем мы, потому что вы не читаете наших священных книг. Впрочем, вы вообще никаких книг не читаете. Как и ваши сегодняшние друзья казаки. Вы только слушаете своих мулл и попов, а они и сами толком ничего не знают. В наших святых книгах важна каждая буква, важна каждая черточка, написанная остро отточенным пером специально обученного человека, хорошо знающего, где нажать на пергамент посильней, а где и послабей. Но вы ленивы и нелюбопытны, вы привыкли свято верить тому, что вам говорят, а не тому, что вам дал Всевышний. Вы не знаете нашего языка, поэтому вы не можете понять смысла букв и их соединений. Вы ищете простые значения, а не проникновение в суть. Но, впрочем, так было и так будет, тут ни ты, мурза, ни я, старый раввин Шимшон, ничего изменить не сможем.
Я с трех лет, с того момента, как мне показали и заставили выучить буквы нашего алфавита, древнейшего на земле, изучал святые книги. Знаешь, Тугай, почему евреи так рано женятся? — неожиданно спросил раввин.
— Почему? — заинтересованно прошептал Тугай, наклоняясь к луке седла.
— Чтобы ничто не отвлекало от учебы. Вы гонитесь за наслаждениями, меняя женщин, пока не убеждаетесь, что все это — суета и все женщины по большому счету похожи друг на друга, так что, познав одну, ты познаешь их всех. Мы это знаем с самого начала, поэтому женимся, как только наше тело способно принять наслаждение женщиной. И тогда ты можешь весь отдаться поиску главного наслаждения — наслаждения откровением истины.
— Мне не нравится такая жизнь, — хмыкнул Тугай-бей. — Женщины такие разные, но тебе, старик, уже не узнать, чем славянка отличается от турчанки, спорить не буду, продолжай.
— Я ж говорю, вам не понять… Но это не важно, я тоже не буду с тобой спорить, мурза. Так вот, когда самые усердные из нас постигают значительную часть святых книг, когда они уже могут цитировать священную Тору наизусть и знают, чем комментарии Раши [9] отличаются от комментариев Роша [10] , и почему Рамбан [11] критиковал Рамбама [12] , тогда им открывают следующую часть учения. Тайную, скрытую ото всех. Даже от менее ученых соплеменников. Впрочем, в первую очередь — от менее ученых соплеменников…
9
Раши, Рабейну Шломо Ицхаки (1040–1105) — крупнейший средневековый комментатор Талмуда.
10
Рош, Ашер бен Иехиэль (около 1250–1327) — выдающийся раввин и талмудист, считается одним из крупных авторитетов Галахи.
11
Рамбан, Рабби Моше Бен-Нахман (1194 — после 1270) — один из величайших авторитетов Галахи и комментаторов Танаха и Талмуда, каббалист, поэт.
12
Рамбам, Рабби Моше бен Маймон, Маймонид (в русской литературе также Моисей Египетский)(1138–1204) — выдающийся еврейский философ, раввин, врач и разносторонний ученый своей эпохи.