Тридцать шестой
Шрифт:
Вадик поднял карабин повыше. Ствол ходил ходуном.
— Что, сука? Не можешь выстрелить в старого школьного товарища?
— Уходи, Мешков, — пробормотал Вадик. — Я не скажу никому.
— Конечно, не скажешь. Сейчас не скажешь. Потом сообщишь и утром со своими свиноедами отправишься меня искать, потому что далеко мне не уйти, да? И тогда меня пристрелит кто-то другой, а ты останешься чистеньким интеллигентным Вадиком Калиновским, который любил играть в шахматы. Вот только сейчас, Вадичка, я тебе устрою
Ствол карабина уперся Марику в грудь. Вадик стоял совсем близко. «Интересно, выстрелит или нет», — равнодушно подумал Марик и взялся рукой за ствол. Не выстрелил. Тогда он резко рванул винтовку к себе. Вадик безвольно отпустил ее, а Марик другой рукой со всей силы ткнул его лезвием совка в лицо, не глядя, куда пришелся удар. Под рукой что-то хрустнуло, Вадик странно хрюкнул и упал навзничь. Марик выбросил совок, перехватил карабин и подошел к нему. Лицо Калиновского было залито черным.
— Не надо, Мешков! — прохрипел он. — Не надо! Я же ничего не сделал! Я же вам помогал! За что? Я ж вам мед принес, помнишь?!
— Я не люблю сладкое, — сказал Марик и, подняв приклад повыше, со всего размаху опустил его на черное лицо Вадика Калиновского.
Потом закинул ремень карабина на плечо и быстро зашагал в сторону леса. Он ничего не чувствовал.
* * *
— Ой, Наташа, кошмар какой! — Марина смотрела на «подругу», раскрыв рот, с несчастным выражением лица.
— Наташа у нас мастер, — сказал я. — Она иногда так рассказывает, что никакого кина не надо.
— Да, — подтвердил Анатолий. — История сильная. Круто. И действительно, прямо как в кино. А что потом с Мариком стало? Он отомстил?
— Нет, — Наташка стряхнула пепел, постучав по сигаретке наманикюренным длинным пальчиком. — Он до конца оккупации провоевал в партизанах, тех полицаев так и не нашел. Его даже собирались наградить медалью «Партизану Отечественной войны», но он связался с сионистами, уехал в Палестину и представление, понятное дело, отложили. А в начале мая 1948 года его убили при штурме Латруна.
— Ну вот, — огорчилась Марина.
— Ты не представляешь, каково мне было! — пробормотала Наташа.
Вечером, когда пришла яхта, мы загрузились и пошли по Средиземному морю к морю Адриатическому. Вообще Средиземное море — интересная штука. Это куча разных морей, разных по виду и даже на вкус: вода в них разной солености, а всё вместе — одно Средиземное. Я не очень любил морские купания именно из-за этой соли, которая разводами застывала, а потом ссыпалась с тебя, что твой песок. А вот идти по морю на яхте — здорово. Тем более что внизу, в каютах, работает кондиционер, а в ящике-холодильнике нежатся во льду пивные бутылки. Плохо ли?
Особенно хорошо было ночью, когда вокруг стояла непроницаемая
— Не помешаю? — сзади неслышно подошла Марина.
— Да ты что, — засуетился я. — Нет конечно!
Она села рядом со мной, поплотней закутавшись в кофту.
— Пива хочешь?
— Не, холодно… А вообще, давай!
Она сделала глоток из бутылки и так же, как и я, уставилась в ночь.
— А Толик где?
— Его Наташа усадила играть в «Монопольку». По-моему, он в нее влюбился. Чтоб Толя — и сел играть в настольные игры, кроме преферанса — я такого не припомню вообще.
— Ты нервничаешь из-за этого?
— Ну конечно. Знаешь, очень неприятно, когда твой муж на твоих глазах начинает ухлестывать за другой женщиной. Особенно такой красивой и молодой. Прям убила бы.
Я рассмеялся. Да, мы очень похожи, оба с удовольствием пришили бы своих партнеров.
— И ничего смешного! — обиженно сказала она. — А тебе все равно, что ли, что твоя подруга вот так внаглую флиртует с чужим мужчиной?
— Абсолютно! — совершенно искренне сказал я. — Понимаешь, у нас несколько иные отношения.
— Да я обратила внимание. Дело ваше, конечно, но…
— Что «но»? Договаривай, договаривай.
— А Наташа… Она… Здорова?
— В каком смысле?
— В психическом.
— А почему ты решила, что она сумасшедшая?
— Нет, не сумасшедшая, а какая-то странная, что ли.
— А, вот это — что есть то есть. Девушка она очень своеобразная.
— Понимаешь, она сегодня утром, когда рассказывала про этого Марика, говорила так, будто была свидетелем. Сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать восемь? А война когда кончилась?
И как я должен был ей это объяснить? Начать рассказывать про тридцать шесть праведников, заявить, что я один из них, а Наташка-вертихвостка — ангел Господень? Чтобы Марина в Дубровнике бежала от двух опасных сумасшедших без оглядки с обалдевшим от любви Толиком под мышкой?
— Видишь ли, она… — неуверенно начал я. Врать было противно, но необходимо. — Она очень творческий человек. Писатель. Пишет много и интересно и, как всякий писатель, настолько срастается со своими героями, что начинает проживать их жизнь как свою. Отсюда и странности ее многочисленные. Я ей помогаю по мере сил. — Все-таки иногда на меня находит вдохновение, и вру я изобретательно. — Издаваться помогаю, печататься, в общем, меценат. У меня ж денег немерено. — Я покосился на Марину: не прозвучало ли чересчур хвастливо, но вроде нет, слушает внимательно, глядя прямо на меня. — Вот и выбрал ее, надо способствовать молодым дарованиям.