Тридцать шестой
Шрифт:
Мне в числе других избранных было открыто еще большее, ибо обучал меня тайному учению сам ангел Господень. И нет сегодня на земле человека, которому было бы открыто больше, чем мне. Вот откуда, кстати, я знаю и все языки земные, и ты не представляешь, мурза, какие горизонты открываются тому, для кого все языки — родные.
— Ты или великий лжец, или великий праведник, а, Шимшон? — засмеялся Тугай-бей. Он смеялся, но ему становилось все страшней и страшней, и он сам не понимал, почему так боится этого старика. Даже не старика, а того огромного, непонятного и жуткого, что поднималось и вырастало с каждым словом старого раввина. Но перекопский мурза был воином, он родился воином и рос воином, поэтому страха не показывал никогда и ни при каких обстоятельствах. Так его учили. И чем больше он боялся, тем шире становилась его улыбка и тем уже становились
— Я ни то и ни другое, Тугай-бей, — отвечал реб Шимшон. — Я всего-навсего умирающий старый еврей, то есть тот самый человек, над которым больше всего смеются: почему-то смерть старого еврея — всегда повод для смеха. Но ко мне действительно приходил ангел, и мы ночи напролет изучали тайны всего сущего, стремясь как можно ближе подойти к Творцу и принять его благословенный свет, спрятанный в этом мире. Поэтому я знаю то, что будет. Когда понимаешь смысл, то узнать грядущее совсем несложно.
— Так зачем же ты уговаривал своих людей не сопротивляться и дал их убить?
— Во-первых, это не мои люди. Во-вторых, я же объяснил: какая разница — умирать в бою или быть просто убитым врагом, если ты все равно попадаешь туда, где свет? Или ты хочешь сказать, что эти евреи могли спастись?
Тугай задумался.
— Нет, пожалуй, у них не было выбора, они погибли бы все равно.
— Вот видишь! Потом, через столетия, может, что-то и изменится, и евреи начнут дорого продавать свою жизнь, но сейчас я не вижу в этом смысла. Смысл, скорее, в том, что убитых будут чтить как праведников и хранить о них память. Кто сегодня помнит о тысячах воинов Иегуды Галилейского [13] или о храбрецах Бар Кохбы [14] ? А о невинно погибших в Массаде [15] всегда будут слагать песни и рассказывать легенды. Знаешь, как написано в наших мудрых книгах?
13
Иуда Галилеянин — еврейский сепаратист, главарь народного восстания против римлян; в этом восстании он погиб, а его последователи были рассеяны.
14
Шимон Бар-Кохба — предводитель иудеев в восстании против римлян в 131–135 гг. н. э. В ходе восстания повстанцы овладели пятьюдесятью крепостями.
15
Массада — крепость на вершине горы у Мертвого моря. Была осаждена в ходе восстания против римлян. Видя безнадежность положения, мужчины убили жен и детей, а затем друг друга. Последний из осажденных поджег крепость и затем покончил с собой.
Старик прикрыл глаза и по памяти прочитал:
Если нет чаш, не пей вина, и если нет еды, не ищи лакомств… Не простирай свою руку на чужую судьбу, дабы ты не был сожжен и в огне не сгорело твое тело… Но будет для тебя радость, если ты очистишься от греха. Также не бери ничего от человека, которого ты не знаешь, ибо это лишь увеличит твою бедность. И если Он уготовил тебе умереть в бедности, то Он предопределил это; а духу своему ты не вреди из-за этого. Посему ляг в гроб с этой истиной, и по смерти твоей будет отчетливо провозглашено Им о твоей чистоте, и как свой конечный жребий ты унаследуешь вечную Радость.«Странный народ, — в который раз подумал Тугай. — Работники никудышные, потому что слишком много думают, их проще убить, чем оставить жить, приспособив к работе. Странно. Хотя я с ним не согласен. Мужчина должен умирать в бою, а не отдавать себя на заклание, как баран».
Но вот
— Ну, и о чем же ты тут вещал, когда сказал про последний раз, в который я видел хвосты убегающей польской конницы?
Старик тяжело дышал и смотрел в сторону. Он тоже понимал, что сейчас скажет слова, которые станут для него последними. Но и оттягивать больше было нельзя.
— Ты умрешь ровно через тысячу дней, мурза. И за те злодеяния, которые здесь сотворили с евреями ты и твои друзья казаки, будут гонимы ваши народы так же, как был гоним мой народ. И ваше сегодняшнее величие и могущество обратится в прах. А друг твой Хмель, да сотрется имя его в веках, предаст всех, в том числе и свой народ и свою землю, перейдет под власть московского царя и умрет в муках, как собака, проклиная тот день и час, когда решился извести нас под корень. И казаки его проклятые попадут к русским в кабалу и будут гонимы. И веками будут ненавидеть два народа друг друга, и не будет между ними мира, и будут воевать они друг с другом при каждом удобном случае и придумывать друг другу обидные прозвища.
И твой народ, мурза, ждет незавидная участь. Величию вашему придет конец через каких-то жалких сто лет, и вы станете гонимыми и униженными, и вашим главным занятием будет прислуживать русским. А они будут презирать вас и смеяться над вашим выговором, а потом вышлют вас всех до одного в пустыню, в которой твой народ наполовину вымрет от невыносимого зноя и беспрестанного голода. Всех — и босоногих детей ваших, и изможденных домашней работой жен, и старух в цветастых платках, и стариков в ярких рубахах. Не пожалеют и мужчин, честно и отважно сражавшихся. Всех до единого изгонят из родных домов и отправят умирать мучительно от лихорадки и голода. А когда вы захотите вернуться обратно в Крым, то не будет вам там места, вашу землю отберут у вас точно так же, как отобрали у нас нашу. И вы, когда-то наводившие ужас на всю Московию, на всю Речь Посполитую, вы, кого уважала и побаивалась сама Блистательная Порта, станете посмешищем среди народов.
И только ты, перекопский мурза Тугай-бей из славного рода Аргын, умрешь как воин, в бою с теми самыми поляками, бегством которых ты так наслаждался. Умрешь как мужчина, только потому, что дал лишних полчаса жизни старому еврею и выслушал его перед тем, как приказал зарезать. А теперь делай то, что должен, мне больше нечего тебе сказать.
С трудом сдерживая непонятно откуда взявшуюся рвоту, Тугай-бей кивнул толстяку, и тот равнодушно полоснул острым ножом морщинистое горло раввина Шимшона.
Ровно через три года, когда король Ян Казимир в очередной раз решил «навсегда покончить» с мятежными казаками Хмельницкого, конница великого коронного маршала Ежи Любомирского отрезала воинов Тугай-бея от основных сил, которые вел на этот раз лично великий хан Ислам III Герай. Татары попытались выманить польских рейтаров в открытое поле, но эта хитрость превратилась в западню для них же, когда конники маршала окружили их подковой и погнали к реке Плешевке, оказавшейся в татарском тылу. Те, кто попытался переплыть, держась за верных коней, потонули все до единого: кого утянуло коварным потоком, кого утихомирили королевские пищальники. С другой стороны пылало русинское село, неосмотрительно подожженное и перекрывшее еще один путь отхода. Выхода не было. Тугай видел, как безуспешно пытались прорваться к нему на подмогу ханские и казацкие сотни, но гетман Конецпольский надежно перекрыл все подходы.
Делать было нечего. Надо умирать. Тугай-бей с тоской ощутил, что больше никогда не почувствует острый запах конского пота, не услышит звона сабель, скрещенных с польскими кривыми палашами, не увидит, как вытекает кровь из тела врага, — и понял, что в первый и в последний раз он узнает сейчас, что значит погибать. «А ведь старик был прав!» — неожиданно вспомнил он раввина Шимшона. И больше ничего в своей жизни уже не успел подумать, потому что лихой рейтар круговым ударом тяжелой карабелы снес ему голову. И еще несколько секунд, перед тем как навсегда провалиться в темноту, отрубленная голова, крутившаяся под копытами, смотрела, как поляки добивали оставшихся татар, как носился меж воинами верный конь, а в седле, то откидываясь назад, то наклоняясь вперед, болталось безголовое тело мурзы Перекопа, потомка знатного рода Аргын, верного слуги хана Ислама, бесстрашного воина Аллаха — Тугай-бея.