Танцовщица
Шрифт:
— Ты сделал меня экспонатом! — закричала, и этот крик вырвался откуда-то из самой глубины, из той дыры, где раньше была моя гордость. — Ты не спросил меня! Ты снова, черт тебя дери, всё решил сам! Ты пошел к человеку, который предал мою мать, который вычеркнул меня из жизни еще до моего рождения, и заключил с ним сделку!
— Это было ради твоего будущего…
— У меня нет будущего с тобой, Дамир! — я толкнула его в грудь обеими руками. — Потому что для тебя я — проект. Успешный стартап «Кира». Ты нашел сырье в «Империи», огранил его, добавил родословную и
Дамир замер. Его руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки.
— Ты правда так думаешь? После всего, что между нами было? Ты думаешь, я считал проценты прибыли, когда трахал тебя?
— Не смей… — я замахнулась, но он перехватил мою руку.
— Нет, ты слушай! — он притянул меня к себе, почти вжимая в дверь. — Я вытащил тебя из той грязи не ради Амирова! Я знать не знал, кто твой отец! Я полюбил девчонку, которая щелкала мужиков по носу и плевала на мои деньги! Я сделал тебя Амировой только для того, чтобы такие мрази, как мой брат, больше никогда не смели называть тебя шлюхой! Чтобы ты могла войти в любой зал и смотреть на них сверху вниз! Это, по-твоему, «проект»?!
— Да! — выплюнула я ему в лицо, и слезы, которые я так старательно сдерживала, всё-таки хлынули из глаз. — Потому что ты не дал мне выбора! Ты забрал мою единственную ценность — мою личную историю. Мою правду. Ты заменил её своей красивой ложью про «воссоединение семьи». Ты купил мне отца, Дамир. Ты купил мне статус. Но ты забыл купить моё согласие!
Я рванулась, пытаясь высвободиться, и на этот раз он отпустил. Отшатнулся, словно я его ударила током.
— Я хотел, чтобы у тебя было всё, — прошептал он, и в его голосе я впервые услышала что-то, похожее на поражение. — Всё то, чего тебя лишили.
— А я тебя об этом просила? Какой был уговор Дамир? Я помогаю тебе победить твою семью, помогаю обрести свободу. Отомстить. Там разве было, что ты должен искать мне отца? Давать мне фамилию, родословную? Нет.
Я подхватила лямку рюкзака, которая сползла с плеча.
— Отойди от двери. Пожалуйста. Если в тебе осталось хоть капля того человека, которого я… — осеклась, — Просто дай мне уйти.
Дамир смотрел на меня. Долго. Тяжело. Его дыхание было прерывистым, на скулах ходили желваки. Я видела, как он борется с собой, как в нем сражается инстинкт собственника и что-то новое, болезненное.
Он медленно отошел в сторону.
— Куда ты пойдешь?
— Тебя это не касается.
— Кира, если ты сейчас выйдешь… контракт будет считаться расторгнутым. Ты не получишь ни копейки. Никакой квартиры, никакой школы танцев. Всё, что я сделал — обнулится.
Остановилась на пороге и обернулась, а потом… просто рассмеялась.
— А вот и показалось истинное лицо.
Я покачала головой, чувствуя, как внутри разливается холодное, пустое спокойствие. Словно перегорел последний предохранитель.
— Ты думаешь, ты меня напугал? Думаешь, девчонку, которая питалась гречкой и считала
Я стянула с безымянного пальца кольцо.
— Я пришла в этот дом с одним рюкзаком, Дамир. С ним и уйду. Я не привыкла к роскоши, так что ломки не будет. А вот ты… — я положила кольцо на тумбочку. — Ты только что доказал, что ничем не отличаешься от своего брата. И от моего биологического папаши. Для вас люди — это активы. А если актив начинает сбоить — вы перекрываете финансирование.
— Кира, я не это имел в виду… — он сделал шаг ко мне, но я выставила руку ладонью вперед.
— Не надо. Не исправляй. Ты сказал ровно то, что думал. «Контракт расторгнут». Окей. Принято.
Я развернулась к двери.
— Ты не выживешь одна, — бросил он мне в спину. В его голосе уже не было угрозы, только глухое отчаяние, замаскированное под рациональность.
— Значит так тому и быть.
Глава 42
Две недели.
Четырнадцать дней я жила в режиме «овощ на грядке». Мой ареал обитания сузился до продавленного дивана в маминой гостиной, маршрут — «диван — холодильник — туалет».
Я сидела, поджав ноги, в старых трениках (которые, кажется, помнили еще мою школьную физкультуру) и методично уничтожала миску с солеными семечками. На экране старенького телевизора шла какая-то бесконечная турецкая мелодрама, где герои страдали так красиво и громко, что мне хотелось кинуть в них тапком.
— И долго ты еще собираешься изображать памятник скорби? — раздался над ухом голос мамы.
Она прошла мимо, задев меня бедром, и плюхнула на стол стопку выглаженного белья.
— Мам, не начинай, — буркнула, сплевывая шелуху в кулак.
— А я и не начинаю, я заканчиваю! — мама уперла руки в бока, загораживая мне обзор на страдающего турецкого красавца. — Две недели, Кира! Две недели ты сидишь тут, место занимаешь, кислород переводишь. Нам и самим тесно, Пашка вон на раскладушке спит из-за тебя, горбатый скоро станет! И когда ты собираешься вернуться к мужу?
Я закатила глаза.
— Мам, я дочь твоя, вообще-то. Не стыдно родную кровинку выгонять? Побойся бога. У меня, может, душевная травма.
— Травма у нее. Травма — это когда перелом открытый. А у тебя — дурь в голове. Ну поругались, с кем не бывает? Он же звонит постоянно! Телефон твой вибрирует, как припадочный, уже со стола падает. Ответь уже, поговорите как люди.
Я посмотрела на свой телефон, который лежал на подоконнике экраном вниз. Дамир звонил. И писал. Много. Но я не читала. Я боялась, что если услышу его голос или прочитаю очередное «я все решу», то просто сдамся. А сдаваться я не собиралась.
— Нам не о чем разговаривать.
— Ой, да брось ты эти свои штучки, — мама присела на край кресла. — Мужик он видный, серьезный. Ну, накосячил где-то, бывает. Ты хоть расскажи, что случилось-то? Изменил тебе, что ли?
В комнате повисла тишина. Рома, который сидел в углу и чинил какой-то удлинитель, поднял голову. Его взгляд стал тяжелым.