Сыновья Ананси
Шрифт:
Колени Паука все еще были спутаны, и он едва мог передвигаться. Кисти рук и ступни словно бы покалывало тысячью иголок. Он стал прыгать с ноги на ногу и попытался изобразить, будто делает это намеренно, будто это какой-то устрашающий танец, а не потому, что больно стоять.
Ему хотелось присесть и развязать веревку на коленях, но он не решался отвести глаз от зверя.
Шест был тяжелым и толстым, но слишком коротким, чтобы послужить копьем, слишком большим и неудобным, чтобы бросать как дротик. Паук держал его за заостренный конец и сейчас намеренно отвел
Что она сказала? «Ты станешь блеять. Ты станешь скулить. Твой страх привлечет его».
Паук заскулил. Потом заблеял, как подраненный козлик, откормленный, потерявшийся и одинокий козлик.
Мазок песчаного, доля секунды, за которую и не распознать даже несущихся на него зубов и когтей. Паук замахнулся шестом, как бейсбольной битой, замахнулся изо всех сил и почувствовал, как с удовлетворительным, влажным стуком его оружие соприкоснулось с носом хищника.
Тигр застыл, уставился на него так, словно не верил собственным глазам, а после издал горловой звук, вопросительный рык, и ушел на негнущихся ногах туда, откуда явился, ушел в кусты с таким видом, точно его ждут на заранее условленной встрече, от которой – жаль, но никак не отвертеться.
Паук посмотрел ему вслед.
Потом сел и распутал веревки на ногах.
И нетвердым шагом отправился по краю скалы. Тропинка вилась, уходя вниз под слабым уклоном, вскоре ее пересек ручей, падавший с обрыва мерцающим на солнце водопадиком. Опустившись на колени, Паук сложил руки лодочкой и стал пить прозрачную холодную воду.
Потом начал собирать камни. Хорошие, надежные камни размером с кулак. Их он складывал в кучку, как снежки.
– Ты почти ничего не ела, – сказала Рози.
– Лучше ты поешь. Тебе нужно сохранять силы, – ответила мама. – Я съела немного сыру. Этого хватит.
В леднике для мяса было холодно и темно. И не той темнотой, к которой могут привыкнуть глаза. Света не было вообще никакого. Рози обошла ледник по периметру, ведя пальцами по побелке, по влажной скале, по осыпающемуся кирпичу: искала хоть что-нибудь полезное и не нашла ничего.
– Раньше ты ела, – сказала Рози. – Когда папа был жив.
– Твой отец тоже ел, – возразила мама. – И посмотри, к чему это привело? К инфаркту в пятьдесят один год. Что это за мир?
– Но он же любил еду.
– Он все любил, – горько отозвалась мама. – Любил еду, любил людей, любил свою дочь. Любил готовить. Любил меня. И что ему это дало? Только раннюю смерть. Нельзя постоянно любить все подряд. Я же тебе говорила.
– Да, – согласилась Рози. – Наверное, говорила.
Она пошла на звук маминого голоса, держа руку перед собой, чтобы не наткнуться лбом на какую-нибудь висящую посреди ледника ржавую цепь. Найдя костлявое плечо матери, она обняла ее.
– Я не боюсь, – сказала в темноте Рози.
– Тогда ты сошла с ума.
Отпустив мать, Рози снова вышла на середину помещения. Раздался внезапный треск. С потолка посыпались пыль и рассохшаяся штукатурка.
–
– Раскачиваю цепь.
– Будь осторожна. Если крепеж не выдержит, ты и ахнуть не успеешь, как окажешься на полу с проломленной головой.
Не услышав ответа дочери, миссис Ной сказала:
– Я же говорила, ты сошла с ума.
– Нет, – возразила Рози. – Не сошла. Просто перестала бояться.
Где-то в доме наверху хлопнула дверь.
– Синяя Борода вернулся, – сказала мама Рози.
– Знаю. Я слышала, – ответила Рози. – И все равно не боюсь.
Люди все хлопали Толстого Чарли по спине и покупали ему коктейли с зонтиками. В дополнение к тому пришлось взять пять визиток у людей из мира музыки, продюсеров и агентов, приехавших на остров ради фестиваля.
Все в зале ему улыбались. Он обнимал Дейзи за плечи и чувствовал, как ее бьет дрожь. Привстав на цыпочки и поднеся губы к самому уху Чарли, она прошептала:
– Ты совершенно сумасшедший. Тебе это говорили?
– Но ведь сработало.
Она только поглядела на него.
– Ты полон сюрпризов.
– Пошли, – ответил он. – Мы еще не закончили. – И направился к метрдотелю. – Прощу прощения… Тут была одна женщина. Когда я пел, она вошла, налила себе кофе из кофейника вон там, у бара. Куда она делась?
Метрдотель недоуменно пожала плечами.
– Не знаю…
– Нет, знаете, – не отступал Толстый Чарли.
Он чувствовал себя на коне. Он знал, что очень скоро вновь станет самим собой, но сейчас ему все по плечу: он ведь спел перед аудиторией, и ему это понравилось. Он рискнул, чтобы спасти жизнь Дейзи и свою собственную, и у него получились и песня, и спасение. Все дело в песне: пока он пел, ему все стало совершенно ясно. И до сих пор было ясно. Он направился по коридору, и Дейзи с метрдотелем потянулись следом.
– Как вас зовут? – спросил он метрдотеля.
– Кларисса.
– Очень приятно, Кларисса. Как ваша фамилия?
– Наверное, нам нужно вызвать полицию, Чарли, – вмешалась Дейзи.
– Через минуту. Кларисса. А как дальше?
– Хигглер.
– И кем вы приходитесь Бенджамину? Консьержу?
– Он мой брат.
– И кем именно вы приходитесь миссис Хигглер? Каллианне Хигглер?
– Они мои племянники, Толстый Чарли, – сказала из вестибюля миссис Хигглер. – И вообще, думаю, сейчас лучше послушаться твоей невесты и поговорить с полицией. Как по-твоему?
Паук сидел, прислонясь спиной к скале у ручья, перед ним высилась горка камней для метания, а из высокой травы впереди широким шагом вышел человек. Он был голым, если не считать широкого куска песочного цвета меха вокруг пояса, сзади на этом «ремне» покачивался хвост. На шее у человека болталось ожерелье из зубов, острых и белых, а за плечом висел мешок. Он небрежно приблизился к Пауку, словно просто вышел на утреннюю прогулку для моциона и встреча с Пауком оказалась для него приятным сюрпризом. Взяв из горки камень размером с грейпфрут, Паук взвесил его в руке.