Сыновья Ананси
Шрифт:
Вспомнив про женщин, он сообразил, что забыл их покормить. Надо дать им что-нибудь поесть. И ведро. Через два часа сидения взаперти им, уж конечно, нужно ведро. Пусть никто не говорит, что он бесчувственная скотина.
На прошлой неделе он купил в Уильямстауне пистолет. Достать такое на Сан Андреасе довольно просто – такой уж это был остров. Но большинство местных просто не давали себе труда обзаводиться оружием – такой уж это был остров. Достав из прикроватной тумбочки в спальне пистолет, он спустился на кухню. Вынул из-под раковины пластмассовое ведро,
Потом спустился в винный погреб. И там, и в леднике царила мертвая тишина.
– У меня пистолет, – громко сказал он. – И я не побоюсь им воспользоваться. Сейчас я открою дверь. Пожалуйста, отойдите к дальней стене, повернитесь и положите на нее руки. Я принес еду. Повинуйтесь, и обе выйдете отсюда целыми и невредимыми. Повинуйтесь, и никто не пострадает. А это значит, – продолжил он, радуясь, что может пустить в ход весь арсенал клише, которые до сих пор были непозволительны, – никаких выходок.
Он включил в леднике свет, потом отодвинул засовы. Стены ледника были отчасти из камня, отчасти из кирпича. С крюков в потолке свисали ржавые цепи.
Обе женщины стояли у дальней стены. Рози буравила взглядом камень. Ее мама, вывернув шею, смотрела через плечо прямо на него – словно попавшая в ловушку крыса, разъяренная и исполненная ненависти.
Грэхем Хорикс опустил ведро, но не пистолет.
– Отличная жратва, – сказал он. – И ведро – лучше поздно, чем никогда. Вижу, вы ходили в угол. Кстати, я принес туалетную бумагу. Не говорите, что я для вас ничего не делал.
– Вы ведь собираетесь нас убить, верно? – спросила Рози.
– Не зли его, дурочка, – выплюнула, ее мама и, выдавив подобие улыбки, добавила: – Мы благодарны за еду.
– Конечно, я не собираюсь вас убивать, – сказал Грэхем Хорикс и, только услышав эти слова из собственных уст, признался самому себе: ну разумеется, их придется убить. Какие у него еще есть варианты? – Вы не говорили, что сюда вас послал Толстый Чарли.
– Мы приплыли на лайнере, у нас круиз, – сказала Рози. – Сегодня вечером нам полагается есть жареную рыбу на Барбадосе. А Толстый Чарли в Англии. Сомневаюсь, что он даже знает, куда мы поехали. Я ничего ему не говорила.
– Врите, сколько хотите, – ответил Грэхем Хорикс. – Пистолет-то у меня.
Захлопнув за собой дверь, он снова заложил засовы и услышал, как мама Рози говорит:
– А зверь? Почему ты не спросила его про зверя?
– Потому что ты его придумала, мама. Сколько раз можно тебе повторять? Нет тут никакого зверя. Да и вообще он не в своем уме. Он бы скорее всего с тобой согласился. Он сам, наверное, разговаривает с невидимыми тиграми.
Уязвленный такими словами, Грэхем Хорикс погасил им свет и, прихватив с собой бутылку красного вина, отправился наверх, с грохотом хлопнув за собой дверью в винный погреб.
В темноте под домом Рози разломила кусок сыра на четыре
– Что такое он говорил про Толстого Чарли? – спросила она маму, когда сыр растворился у нее во рту.
– Опять твой проклятый Толстый Чарли! Знать ничего про него не хочу! – отозвалась ее мама. – Это из-за него мы тут оказались.
– Нет, мы оказались тут, потому что Хорикс совершенно сумасшедший. Псих с пистолетом. И Толстый Чарли здесь ни при чем.
Она постаралась не думать про Толстого Чарли, потому что мысли о нем неизбежно влекли за собой мысли о Пауке…
– Он вернулся, – сказала тем временем ее мама. – Зверь вернулся. Я его слышала. Я чувствую его запах.
– Да, мама, – устало согласилась Рози.
Она сидела на бетонном полу и думала про Паука. Ей его не хватало. И вдруг решила: когда Грэхем Хорикс образумится и их отпустит, она постарается его разыскать. Выяснит, возможно ли еще начать сначала. Она понимала, что это пустые мечты, зато они хоть немного поддерживали и утешали.
Интересно, убьет ли их завтра Грэхем Хорикс?
А на расстоянии огонька свечи от них на Паука охотился хищный зверь.
День перевалил за середину, и солнце висело низко.
Паук толкал взад-вперед что-то губами и носом. Пока это «нечто» не смочили его кровь и слюна, тут была только сухая земля. Теперь она превратилась в грязный шарик, в плотный ком красноватой глины. Он толкал и перекатывал его, чтобы сделать более-менее округлым. Потом подбросил, подсунув под него нос и дернув головой. Ничего не произошло, как не происходило сколько уже раз? Двадцать? Сто? Он не считал. Просто продолжал в том же духе. Он еще больше вжался лицом в землю, засунул нос под шарик из глины, дернул головой вперед и вверх…
Ничего не произошло. И не произойдет.
Нужно найти другой способ.
Подавшись вперед, он обхватил шарик губами. Насколько мог глубоко, вдохнул через нос. Потом выпустил воздух ртом. Шарик вылетел у него изо рта, как пробка из бутылки шампанского, и приземлился на расстоянии восемнадцати дюймов.
Теперь Паук вывернул правую кисть. Руки у него были связаны в запястьях, веревка крепко притягивала их в сторону шеста. Он отвел кисть, вывернул. Пальцы потянулись к кому окровавленной земли, но коснулись его лишь кончики пальцев.
Так близко…
Паук снова сделал глубокий вдох, но глотнул пыли и закашлялся. Переведя дух, он попробовал, снова. Начал дуть в сторону шарика, изо всех сил выталкивая из легких воздух.
Глиняный шарик откатился – не более чем на дюйм, но и этого хватило. Осталось вытянуть пальцы…
И вот шарик у него. Он начал сжимать глину между средним и большим пальцами, потом повернул и повторил снова. И так восемь раз.
Затем опять повторил весь процесс, на сей раз сдавливая чуть сильнее и немного скручивая. Один из получившихся отростков отломился и упал в пыль, но остальные удержались. Теперь в руках у него оказался маленький шарик с семью лучами – так ребенок слепил бы из пластилина солнышко.