Степные хищники
Шрифт:
Взвод Кости Кондрашева из-за плетней на краю Рахмановки наблюдал за видневшейся вдали Тарасовкой. В Тарасовке было тихо, и лишь петухи время от времени устраивали перекличку.
«Не придут, спят, поди, без задних ног», — думал Кондрашев о бандитах. На рассвете предположение превратилось в уверенность, — раз ночь прошла спокойно, так и днем нападения не будет. Костя сладко потянулся, предвкушая отдых в теплой избе. Начавшаяся на порубежинской дороге стрельба насторожила его. — «Что за черт! Ведь это у Тополева».
— Чикомасов, быстрее езжай в первый взвод и
Посланный ускакал.
— Смотреть за Тарасовкой в оба глаза! Если из Порубежки наступают, то и из Тарасовки надо ждать, — распоряжался взводный.
Тем временем стрельба разгорелась не на шутку. Кондрашев нервничал: Чикомасов не возвращался, и было непонятно, что делалось в селе.
— По коням! Садись! — скомандовал наконец он, решив идти на помощь к Тополеву.
На улицах Рахмановки творилась неразбериха: скакали верховые, бежали пешие, кто, куда — неизвестно. Разозленными осами свистели пули. Они летели вдоль улицы, и Кондрашев повел взвод назад в переулок. Костя успел заметить бежавшего через улицу вороного коня, у ног которого вниз головой болтался человек.
«Тополев! Нога застряла в стремени!»— ахнул Кондрашев. Лошадь быстро пересекла улицу и скрылась за домами.
Пулеметная очередь принудила Кондрашева задами пробираться на Карловскую дорогу. Огородами взвод выбрался на узкую уличку, повернул вправо и… лоб в лоб столкнулся с бандитами. Короткая схватка. Уличку буквально заполнили конские тела. Всадникам — ни повернуться, ни размахнуться. Толкучка. Рубить нельзя, стрелять — тоже. Противники пустили в ход приклады, кулаки. Кондрашев схватился с одним щуплым, тиснул его шею так, что тот захрипел, но тут кто-то ударил взводного сзади по затылку, и Костя, теряя сознание, ухватился за конскую гриву. Вокруг сопели, боролись. Бандитов было в несколько раз больше, и победа осталась за ними. Обезоруженных красноармейцев погнали к центру села. На главной улице к ним присоединили новую группу пленных. Среди них Костя узнал красноармейцев из взвода Тополева и кое-кого из второго эскадрона.
Пленных заставили перейти на другую сторону улицы и остановили. У ворот были привязаны оседланные лошади, а перед ними на снегу насыпана горкой пшеница. Озорная буланая кобыленка, видимо насытившись, била копытом, и ядреные зерна летели во все стороны. Не выдержала у Кондрашева душа хлебороба:
— Боретесь, кубыть, за хлеб, а сами что творите?
Стоявший рядом бандит молча ударил Костю по лицу.
— Замолкни, гад!
Затем, оглядев пленного с ног до головы, он отвел его от остальных.
— Скидавай валенки! — Поднял плеть. — Ну!
Понимая, что сопротивляться бессмысленно, Кондрашев сел и разулся, а бандит, получив валенки, похвалил:
— Добрая обувка!
В это время раздалась команда:
— Заходи во двор! Живо!
Теснясь в воротах, пленные зашли во двор. Оттуда их погнали на зады, на выгон.
«На расстрел ведут, сволочи!» — сообразил Кондрашев.
Погреб! На белом снеговом покрове виднелась черная квадратная дыра. Не раздумывая, Костя прыгнул, ударился локтем о творило и мягко упал на дно.
«Видели или нет?»
Однако в светлом четырехугольнике над дверью никто не появлялся, а вскоре стихли и голоса.
Перед налетом на Рахмановку Кузнецов приказал Марусе:
— По льду Камелика подойдешь к Рахмановке вот здесь, где излучина, а когда начнется стрельба, выходи на Карловскую дорогу! Смотри, чтобы ни один большевик в Карловку не ушел! Пулеметчик у тебя надежный?
— Вполне.
— Ну, действуй!
На излучину Камелика Маруся пришла, едва начало брезжить. Остановила свой отряд на накатанной дороге из Рахмановки на хутора и разрешила курить. Воздух заметно серел. Сзади, со стороны Тарасовки, потянуло дымком. В Рахмановке истошно заорал первый петух, ему вразнобой отозвались другие, и не успели петухи замолчать, как загремели выстрелы.
— За мной рысью! — скомандовала Маруся и первой направила лошадь в снег, чтобы напрямик по целине попасть на Карловскую дорогу. Однако по снегу рысью ехать было невозможно, — лошади вязли по брюхо.
— Гляди! Погляди назад! — послышался голос Семена.
Маруся оглянулась. На только что оставленную дорогу из Рахмановки вынесся вороной конь с пышной развевающейся гривой, а у копыт вниз головой волочился красноармеец.
— Черти, что ли, его гонят с убитым? — удивился Семен, а в следующее мгновение воскликнул с неподдельным восторгом: — Вот это да! Уйдет ведь!
«Убитый» неожиданно ожил и одним махом очутился в седле.
— Догнать? — предложил кто-то из задних рядов.
— Далеко уже. Ну и ловкач!
Всадник на вороном коне скрылся за увалом.
— Вперед! — торопила Маруся.
До Карловской дороги оставалось шагов двести, когда на ней показались отступавшие красноармейцы.
— Опоздали! — проворчал ехавший за Семеном бандит.
— За смертью не торопятся, — насмешливо одернул его другой.
Заснеженная лощина кончилась, и Маруся первой направилась к переулку наперерез отступавшим. В переулке она чуть не столкнулась со скакавшим из Рахмановки красноармейцем, опоздала на какую-то долю секунды и пустилась вдогонку. Расстояние между ними быстро сокращалось, — Марусин конь был резвее. Однако красноармеец оказался опытным воякой, потому что все время жался к левой стороне дороги, оставляя Марусе правую, самую невыгодную — рубить проще всего направо назад. Маруся сообразила это слишком поздно, хотела задержать лошадь, но та, разгоряченная, не слушалась поводьев и несла всадницу под удар.
Красноармеец оглянулся и взмахнул шашкой. Увидя блеснувшую сталь, Маруся пронзительно завизжала:
— А-а-а-а!
— Баба! — изумился красноармеец и, слегка повернув клинок, ударил не лезвием, а плашмя.
Удар пришелся по носу и по правой щеке. Маруся вылетела из седла, перевернулась в воздухе и упала на плетень. Острый кол прошил шубу, и атаманша повисла на изгороди. Подскакал Семен. С большим трудом ему удалось сломать кол и освободить Марусю.