Степные хищники
Шрифт:
— Мне тоже что-то есть не охота, — отказался Семен.
За стол сел один Гришка-гармонист. Чавкая, он похваливал:
— Добрая похлебка, наваристая! Зря не едите.
Шли дни, и день ото дня грубела, зверела, дичала атаманша, а после Падовки вовсе потеряла нутро женское, человечье: стала не в себе, по ночам кошмарами мучилась, мяса видеть не могла, разучилась по-людски смеяться. — Война рушила все запреты, все препоны, все законы…
Кончался март, в воздухе сладко пахло весной: почками деревьев, талым снегом, прилетевшим по ветру южным теплом. Острые запахи пьянили живое. По телу разливалась истома, тревожили
Маруся ходила сама не своя: все чаще появлялся во взгляде греховный блеск, прячь-не-прячь, все равно заметят.
В эти-то дни пожаловал в Марьевку Егор Грызлов.
Гулянка. Деревянный, выскобленный добела простой стол. На столе еда, самогон, много самогона. Над столом забытая роскошь — керосиновая лампа с целым, без трещинки стеклом. Как ни противилась хозяйка, «сам» велел для дорогих гостей повесить и последнюю полбутылку керосина вылил в неё, — пусть знает атаманша Маруся, что для святого дела ему ничего не жаль.
Чавкают рты, лоснятся от бараньего жира багровые щеки, все бессвязнее становится речь.
В переднем углу Маруся. Красивое лицо атаманши кривит пьяная улыбка, губы полуоткрыты, уголки рта опущены. По правую руку от Маруси почетный гость Егор, по левую — Семен. Последний, чуя соперника, исподтишка следит за ним, но вида не подает.
Вспомню, вспомню, вспомню я, Как меня мать любила И не раз и не два. Она мне говорила: «Ты, мой миленький сынок, Не водись с ворами,— В Сибирь на каторгу сошлют, Скуют кандалами.»Орут луженные морозом глотки, тоненько дребезжат стекла в окнах, черными растрепанными космами прыгает пламя в лампе.
Сбреют волос твой густой Вплоть до самой шеи. Проведет тебя конвой По матушке-Росее.— Егорка, спросить тебя хочу.
— Спрашивай!
— Правду скажешь?
— Для тебя душу из нутра выну и к ногам положу, смотри, что в ней имеется.
— Скажи, почему ты тогда не донес на меня?
Егор смутился.
— Слухом пользовался, что ты от Васьки убежала, — невнятно выговорил он.
— А если бы осталась? Смотрит Устя в упор, глаз не отводит, постичь хочет сокровенные Егоркины мыслишки. Но Егор уже оправился от первого смущения. Ни один мускул не дрогнул у него на лице.
— Если бы с Васькой осталась, — донес бы… чтобы разбить вас, — Егор сплюнул и, помолчав, добавил: — Не гневайся, касатка, сама правды захотела.
— И за что ты его так ненавидишь? — тихо произнесла Маруся.
— Ваську? Думаешь, из-за тебя? Ошибаешься. Тут причин не одна: прежде всего Васька — лютый враг, потому что на таких, как он, большевизма держится. Потом… не знаю, известно ли тебе о подставном штабе 24-й дивизии?
— Краешком
— Они самые.
— А Вася тут при чем?
— При том, что через него они попались и он же их накрыл. Между прочим, начальником того штаба был мой родный дядя. Ну, ладно, что толку вспоминать, когда они в земле схоронены! Давай о чем-нибудь другом!
Атаманша посмотрела на хмурое лицо Егора, обвела взглядом сидевших за столом, неожиданно поднялась.
— И-и-эх! — взвизгнула она и выскользнула на середину. — Гришка, давай плясовую! Жги!
Руки в боки, плечи развернуты, грудь колесом. Вот она, я, желанная, доступная!
Ринулся Егор медведем, — зазвенела посуда на столе, попадали бутылки, полился огуречный рассол.
Плывет Маруся по кругу. Егор старается: «Топ-топ, бух-бух-бух!» Трещат доски под сапожищами, хрустят, щелкают суставы в коленях, — тяжел плясун для такой партнерши. Семен глядит, ухмыляется, доволен и думает: «Сейчас я ему нос утру!» Шмыгнул в круг, оттеснил Егора и пошел выделывать: с носка на носок, с носка на каблучок, как на пружинах, вниз-вверх, вниз-вверх, крутится волчком, мелькают руки, ноги. Ай да Семен!
Егор насупился, стоит, глазищами буравит брови супонью стянуло. Глядел-глядел и, на подлость, подставил ножку танцору. Полетел Семен, сшиб кадку с помоями и вскочил разъярённый. Развернулся, — хрясть обидчика в ухо. Свернул бы зевки [49] , да поскользнулся на разлитых помоях — удар легким получился. Задохнулись оба, кряхтят, сопят, тычут кулаками. Вокруг к стенам зрители прижались, при ловком ударе восторженно гогочут. И Маруся впилась взглядом, ловит каждое движение и в мыслях: «Из-за меня дерутся, — значит, стою того».
49
Зевки — челюсти.
Обманул Егор противника ложным выпадом и ударил под ложечку. У Семена перехватило дух, потемнело в глазах. А Егор ему второй раз. Закачался и упал Семен, а Егор его сапогами.
Не по правилам, — лежачего не бьют.
— Цыц! — крикнула атаманша. И дюжий бандит как клещами, сжал Егоровы плечи.
— Уймись, Егорка! Подрались и хватит!
Трясется от злости Егор, а парень его за стол усаживает, вонючим самогоном потчует, пока другие Семена водой отливают.
Семена привели в чувство, и гульба продолжалась.
Вспомнишь ты старушку мать И родного брата, Не утерпит твое сердце, Ты убьешь солдата,—снова рассказывала песня о горькой арестантской доле. Кружатся головы, в табачном тумане возникают оскаленные рожи, остатки сознания глушит звериный рык:
Мать я зарезал, Отца я убил, Младшую сестренку В речке утопил. Погиб я, мальчишка, Погиб навсегда, Год за годами Проходят лета.