Степные хищники

Великанов Александр Александрович

— Дурак ты, Гришка, — спокойно объяснил один из бывших бабкиных постояльцев. — Когда в хуторе стоишь, то ни боже мой, ни до чего пальцем не дотрагивайся, — всю артель можешь под хамыр [47] подвести. В походе же мы безответные, — ищи ветра в поле. Понял?

Медленно двигается по степи шайка. Низкое по-зимнему солнце бьет в глаза, заставляет щурить веки.

Защищаясь от света, Маруся нахлобучила папаху на самые глаза, и от этого до чудного стала похожа на хорошенького мальчишку. Только с этим мальчишкой

шутки плохие: только что перед самым отъездом забастовал один парень, — жаль стало ему обжитого места, ласковых глаз молодой хозяйки.

47

Под хамыр — под удар, под петлю.

— Остаюсь в хуторе, — объявил парнишка: — От добра добра не ищут.

Остался паренек… валяться на базу с простреленной головой. Так-то!

Обойдя стороной Русскую Таловку и Александров Гай, банда Маруси заняла хутор Варфоломеевский. В Петропавловку Маруся послала разъезд искать Вакулина, и вскоре прибыли представители.

— Бурнаковский, — отрекомендовался один из приехавших, чернявенький, с коротко подстриженными усиками. — Член Совета пяти, — важно добавил он.

С неприятным чувством Маруся пожала влажную, холодную руку Бурнаковского. «Как лягушачья лапа», — пришло в голову сравнение.

Трое других представителей, чином, видимо, ниже, своих фамилий и должностей не назвали.

— Здрасте! — официальным тоном, обронила Маруся. — С чем хорошим пожаловали?

— Захотелось посмотреть на прославленного атамана Марусю и привет и ласку от командующего передать, — по-тараканьи шевеля усами, ответил Бурнаковский. Старый плут с первого взгляда определил, что Марусю голыми руками не возьмешь, так просто ей не прикажешь, и пустил в ход лесть. Испытанное средство подействовало.

— Спаси Христос! — казачьей скороговоркой ответила атаманша и уже приветливо пригласила: — Будьте гостями дорогими!

Деловые разговоры много времени не заняли. Вкратце Бурнаковский передал, что Совет пяти предлагает Марусе совместные действия против коммунистов в заволжских уездах. Предстоит пройти Новоузенский и Пугачевский уезды, создавать в селах Советы без коммунистов — «пятерки» из числа наиболее уважаемых состоятельных крестьян и вербовать в отряд новых бойцов. Бурнаковский будет находиться при отряде Маруси, как советник и представитель Совета пяти.

Последнее Марусе не понравилось. «Не хватало мне еще соглядатаев!» — подумала она.

Когда разговаривали, совсем близко застрекотал пулемет, хлопнули два-три винтовочных выстрела. Бурнаковский вздрогнул и побледнел. Усы его поднялись торчком.

«У представителя гайка со слабиной, — не без злорадства заключила Маруся. — Неужели у них лучше этого таракана никого не нашлось?»

— Это пулемет пробовали? — дрожащим голосом спросил Бурнаковский.

В этот момент вошел Семен и, нагнувшись к атаману, начал что-то шептать.

Маруся нахмурилась.

— Надо было подпустить ближе, — сердито сказала она.

— Гришка Косой начал, — оправдываясь, произнес Семен.

— Из Алгая приезжала большевистская разведка, а мои раньше времени

открыли стрельбу, — объяснила Маруся Бурнаковскому.

Зимние сумерки подкрались незаметно. Сугробы стали полосатыми, чуть позже окрасились в голубовато-серый тон, а при свете выглянувшего месяца заблестели нежно, кавказским с чернью серебром.

Маруся в честь приезда гостей устроила гулянку.

— Самогону не жалей! — наказывала она днем Семену. — Сам возьмись за таракана — угощай до бесчувствия! Девок для них позови! Чтобы гармонь была!

Семен понимающе кивал головой.

Кисейным пологом стелется по избе сизый махорочный дым. Сипит гармонь полечку. За столом пьют. У гуляк уже расслабленно опустились челюсти, в глазах муть. Галдеж. Никто никого не слушает, — каждому свое высказать надо. Визжат пьяные девки. Виснет ядреная ругань.

В переднем углу — Маруся. Щеки свекольно-красные. Волосы растрепаны. Обожженный первачом голос хрипит, язык шепелявит сильнее обычного. Но глаза строгие, как у великомученицы Параскевы. А рядом млеет Бурнаковский, часто облизывает языком сохнущие губы, но подступиться не решается.

Жмется паскудник к мягкому бедру атаманши.

Обнять бы кралю, да на ней перепоясанная ремнями гимнастерка, — ни с какой стороны не подберешься. А тут Семен не отстает, — знай, подливает да чокается.

Гармонист кончил полечку и заиграл «По муромской дорожке стояли три сосны». Знакомый, тягучий мотив подхватили в несколько голосов так дружно, что табачный дым, словно испугавшись, метнулся к потолку.

… Пра-ащалси са мной милай Да будущай вясны…

Под шумок Бурнаковский осмелился — положил руку на Марусино колено. Атаманша вроде не замечает, а Семен свое:

— Выпьем, друг, за нашу жизню, за удальство!

— Отстань, Сенька, не хочу.

— Выпьешь, — отстану. Ну, одну только, последнюю!

— Давай, черт с тобою!

Выпил, хотел облапить, но Маруся оттолкнула:

— Убери лапы! Вон на тебя Аксютка глядит, скучает, — займайся с нею!

— Мусеньк-а, красавица! Я в тебя влюбленный. Не нужна мне Аксютка…

— А ну, казаки, «Ланцова»!

— «Ланцова»!

— Семен, сказывай! [48]

… Он клялси и божи-илси А-адну миня любить…—

надсадно вопили пьяные голоса про муромскую дорожку, но баритон Семена шутя перекрыл их:

Звенит звонок насчет поверки, Ланцов задумал убежать.

Барабанным речитативом сыпал Семен слогами, и гомон утих сам собою, — готовилось рискованное дело: побег из тюрьмы. Прослушав запев подхватили:

48

Уральцы не говорят «запевай», а «сказывай».