Спросите у берез...
Шрифт:
Некоторые песни с того берега перекочевали и сюда, в Латгалию. Их приняли и полюбили.
Саше было шестнадцать, когда он переехал в Ригу, где жили старшие братья. Надо было помогать отцу кормить большую семью. Мальчик работал подручным каменщика, а вечерами учился в ремесленном училище. Революция, борьба, свобода, коммунист — эти новые для него слова он услышал от братьев. Они были подпольщиками, боролись за то, чтобы жизнь в Латвии стала такой, какая была на той земле, что манила его давно.
И она пришла, эта новая жизнь, пришла с той манящей его песенной стороны. Словно
Началась война — дел и забот стало во много раз больше. Александр Гром вместе с товарищами по работе в органах безопасности задерживал переодетых вражеских лазутчиков, ловил диверсантов, отыскивал местонахождение скрытых радиостанций. С трудом выбрался он из осажденной врагом Риги. Видел все ужасы войны — как вражеские самолеты обстреливали идущих по дорогам женщин и детей, как горели города и деревни, умирали люди.
Случалось и самому попадать в сложнейшие переплеты: арестовывали вылезшие из щелей буржуазные националисты, задерживали свои, подозрительно смотревшие на парня в кепке необычного фасона. В Новгороде, в разведотделе одной из армий, Александру сказали:
— Возвращайся назад. Там, в Латвии, ты нужнее. Как чекист, разведчик многое можешь сделать.
Грому пообещали, что для связи с ним придут специальные люди. Он же должен ежемесячно каждого первого и пятнадцатого числа выходить к озеру, что недалеко от хутора отца, и ждать прилета специального самолета. В назначенные дни он с утра до ночи просиживал у озера, но ожидаемого самолета не было. Так проходило время — день за днем, месяц за месяцем. Может быть, там, в штабе, уже и забыли о нем, а может, переменились планы? Ведь был совсем другой расчет на начало войны, на ее сроки.
Что же делать дальше? Как стать полезным Родине здесь, в глубоком тылу врага?
Первое время Александр жил полулегально, прячась в доме отца. Потом, осмелев, стал появляться среди молодежи. Но в ответ на все его попытки поговорить с парнями и девушками по душам они отмалчивались, сторонились его. Сказались неопределенность первых дней войны и общая тревожная обстановка.
Оккупанты, науськанные местными националистами, стали выявлять не только коммунистов, но и тех, кто им сочувствовал. В один из августовских дней 1941 года они арестовали простых крестьянских парней братьев Василия и Павла Равинских и расстреляли.
Убили только за то, что они были комсомольцами.
Кто-то из немецких прихлебателей вспомнил, что Михаил Дубро в день Первого мая шел в праздничной колонне с красным флагом. Не были забыты и антифашистские высказывания Филиппа Равинского. Оба они, как и другие неблагонадежные, не имели права никуда выезжать и должны были каждую неделю отмечаться в волостной комендатуре в Шкяуне.
Сторонились все Александра еще и по другим причинам. Парень долго отсутствовал. Каков он теперь? Как попал сюда?.. У осторожных сельчан вызывала недоверие и его молодость.
И тут находчивый комсомолец сочиняет легенду о человеке с бородой. Отправляясь на озеро для встречи самолета, он намекает, что идет на связь с этим таинственным для всех лицом, присланным из-за линии фронта. Отношение к нему постепенно начало меняться. Люди стали доверчивее. Выяснилось, что многие из них уже объединились в группы, некоторые прячут оружие. Энергичный, деятельный Александр установил связь с этими патриотическими группами в Заборье, Суржах, Башках, Шешках, Ракове, Пынтах и ряде других мест. Выявил в этих деревнях наиболее стойких, надежных людей.
— Да ты, как я погляжу, парень башковитый, — выслушав рассказ Александра Грома, сказал Григорий и улыбнулся, — хотя и без бороды.
Все рассмеялись. Как-то по-особому хорошо и радостно было на сердце у каждого. Очевидно, от того, что они сумели найти друг друга и объединились. Каждый верил, что от этого будет большая польза.
Парни из деревни Рыльки
Еще одно знакомство, еще одна связь. Теперь на много верст у нас свои люди. Теперь мы — полный интернационал.
Такое было впервые. Среди бела дня, когда в деревне еще находился приехавший по делам бургомистр, в дом к Григорию заявился Василий.
— Гриша, есть дело, — сказал он полушепотом, чтобы остальные в доме не слышали, — надо собирать ребят.
— Сейчас?.. Неужто нельзя подождать до вечера?
— Понимаешь, нельзя. Вернулась Тоня Фролова. Она такое рассказывает.
Они пошептались вдвоем. Потом, когда пришел Мишка, к разговору присоединился и он.
Вскоре Василий с Григорием вышли, а Мишка подозвал к себе Аниську.
— Слушай, коза, загляни-ка в дом к старосте. Посмотри, как там и что, и незаметно вызови Марию. А чтобы не было подозрений, отнеси стакан соли. Скажи: «Вот мать посылает должок». И не забудь поблагодарить.
— Ладно, — степенно отвечает Аниська, с трудом скрывая охватившую ее радость.
Как же! Она польщена доверием брата. Теперь между ними устанавливается что-то вроде негласного союза.
— Если тебе что-нибудь покажется подозрительным или Мария что подскажет — вмиг назад. Я буду тут, возле дома. А если торопливость проявлять будет нельзя, сними платок и не спеша повязывай себе его. Я примечу.
Аниська понимающе кивнула.
На появление Аниськи в доме старосты никто из гостей не обратил внимания. А за столом, уставленным закусками и самогонкой, кроме хозяина сидело четверо — бургомистр, двое полицейских и какой-то немец. Он молчал, время от времени вставляя отдельные, порой до неузнаваемости исковерканные русские слова.
Говорил в основном бургомистр. Захлебываясь от восторга, он усердно расхваливал местные леса.
— Вот, например, господа, сразу за Прошками, — разглагольствовал Гудковский, — урочище Слипятное. Там сосны, как струны! Цены им нет. Может быть, господин Штумпф пожелает осмотреть этот участок сегодня же?