Советский полпред сообщает…
Шрифт:
– Господин Черчилль, правда, побаивается экспансии Берлина в других направлениях, – заметил Саймон. – Он ненавидит коммунизм не меньше Гитлера, но опасается, не повернет ли Гитлер в другую сторону, не возникнет ли угроза нашим интересам…
– Черт побери, – на изрезанном морщинами лице Макдональда мелькнуло раздражение, – он сам же говорит о ненависти Гитлера к коммунизму. Куда же он еще может повернуть, как не на восток?
Муссолини принял англичан в рабочем кабинете. Он был в черном парадном мундире почетного капрала полиции. После обмена приветствиями дуче подошел к столу, извлек из него папку с бумагами и подал премьеру. Оба гостя в черных костюмах – седовласый Макдональд
– Это мой план «пакта четырех», – сказал Муссолини. – Я назвал его «Политический пакт согласия и сотрудничества между четырьмя западными державами». Его идея пришла мне в голову между двумя партиями игры в кости в моей загородной резиденции. Как обычно, Муссолини выпятил вперед челюсть, считая, что это придает ему сходство с римскими императорами. «Зря он это делает, – мелькнуло у сэра Джона, – сходства с цезарями никакого, только одна тупость на лице».
Макдональд и Саймон не подали вида, что не хуже дуче знакомы с замыслом пакта. Все трое сели за круглый стол.
– Мы обеспечим этим пактом спокойный период для Европы, – заявил дуче.
«Спокойный период, – подумал Саймон, – Германия будет вооружаться, а Франция ничего не сможет против этого предпринять. Неплохо».
– Я считаю, – сказал Макдональд, – что мы организуем нечто вроде «Священного союза» 1815 года.
Он хотел было добавить «созданного после поражения Наполеона», но осекся. Ведь дуче старался походить не только на римских императоров, но и на «маленького капрала» Бонапарта. Потому он и носил мундир капрала.
– Полагаю, – продолжал премьер, – что в Берлине будут согласны с этим вариантом пакта.
– О, в Берлине уже сказали, что моя идея гениальна!
Англичане покинули дворец «Венеция» удовлетворенными. Их планы, кажется, претворялись в жизнь. О подлинных замыслах британского правительства советское полпредство в Лондоне сообщит в Москву:
Здесь активизируются тенденции к созданию единого антисоветского фронта. Эти тенденции вырастают на почве торжества гитлеризма в Германии и растущей агрессивности Японии. Политика Англии сводится к тому, чтобы ударить кулаком в «русском вопросе».
Доволен был и Муссолини. Пакт делал фашистскую Италию равноправным членом «большой четверки», помогал ей подорвать позиции Франции и превратить Дунайские и Балканские страны в итальянскую сферу влияния.
Муссолини точно передал своим гостям и реакцию фашистской Германии. Там действительно считали идею пакта «гениальной», поскольку пакт возвращал Германии положение одной из господствующих в Европе стран и давал ей право перевооружаться.
А что же Франция? В Париже беспокоились: пакт может разрушить всю систему союзов Франции с восточноевропейскими странами, которые опасались, что они станут объектом сделки четырех держав. Кроме того, в Париже не без оснований полагали, что Франция рискует утратить ведущую роль в Европе, поскольку в этом заинтересованы три других партнера. Советское правительство учитывало эти настроения во Франции, когда давало указание полпреду в Париже:
Во время бесед упомяните о нашем отрицательном отношении к «пакту четырех» ввиду того, что его компетенция не ограничена и он может задеть наши интересы, не говоря уже о слухах об антисоветском острие пакта. Скажите, что у нас рассуждают обыкновенно по формуле: «Без нас – следовательно, против нас».
В июле в Риме «пакт четырех» будет подписан. Но преодолеть разногласия его участники не смогут: французское правительство не сочтет возможным внести его в
История с пактом убедит Гитлера и Муссолини, что Лондон и Париж податливы. В октябре 1933 года Германия заявит, что она покидает Лигу наций и Конференцию по разоружению. В женевском Дворце Наций это воспримут как тревожный сигнал.
– Если Франция и Англия не могут противопоставить Германии единый фронт, – скажет министр, иностранных дел Чехословакии Бенеш, – для малых стран сама собой напрашивается политика сближения с Берлином и уступок ему.
– Главное, не следует обострять положения, – заметит американский представитель. – Рано или поздно Германия признает свои заблуждения и вернется. Немного терпения, господа!
– В международных отношениях снова устанавливается примат силы, – заявит Поль-Бонкур.
Провал «пакта четырех» лишний раз убедил американское правительство в том, что без участия СССР нельзя решать крупнейшие вопросы европейской и мировой политики. Дальнейшее обострение международной обстановки подталкивало Ф. Рузвельта к признанию СССР.
Сквирский не ошибся, сообщив в Москву, что решительные действия президент предпримет в октябре. В октябре его пригласили в госдепартамент, где ознакомили с текстом послания Председателю ЦИК СССР М.И. Калинину. Оно содержало предложение прислать в Вашингтон делегацию для переговоров об установлении дипломатических отношений. Госдепартамент попросил Сквирского выяснить, как будет реагировать Москва на такое послание. Советское правительство отнеслось к этому положительно. 10 октября послание было направлено, а спустя неделю М.И. Калинин в своем ответе поддержал инициативу Рузвельта провести переговоры. В начале ноября в Вашингтон прибыл нарком иностранных дел М.М. Литвинов.
Вашингтон, пятница, 10 ноября 1933 года
Второй раз за последние три дня нарком в сопровождении Сквирского встречался в Овальном кабинете Белого дома с президентом. Здесь все – модели кораблей, картины, сувениры на рабочем столе – говорило о пристрастии хозяина к морю, к флоту, напоминало о тех годах, когда Рузвельт был заместителем морского министра.
Президент производил впечатление человека откровенного, но Сквирский по рассказам знал, что Рузвельт крайне скрытен. Властный и строгий, он все важнейшие решения принимал лично – ни о какой коллегиальности при нем не могло быть и речи. Был четок в работе сам, того же требовал от других. Не произносил речей долее получаса, не принимал докладных объемом более страницы.
Рузвельт умел расположить к себе собеседника, он не приступал к делу с места в карьер, давая ему возможность освоиться. В прошлый раз президент начал разговор с марок. С сожалением узнав, что Литвинов не разделяет его страсти, он все же не упустил случая похвастаться своей коллекцией – около 25 тысяч марок в сорока альбомах.
На этот раз Рузвельт начал с истории.
– Вообще-то, господа, мне кажется нелепым называть нынешнюю акцию признанием. Скорее, надо говорить об установлении дипломатических отношений. Нельзя признавать или не признавать огромное и сильное государство, которое существует уже шестнадцать лет и, судя по всему, будет существовать и дальше вне зависимости от наших или чьих-либо еще желаний. Знаете, господин Литвинов, недавно моя жена Элеонора посетила одну из школ. В классе она увидела карту с большим белым пятном. Она спросила: что за белое пятно? Ей ответили, что это место называть не разрешается. Речь шла о Советском Союзе. Этот случай был одной из причин, побудивших меня обратиться с посланием к президенту Калинину.