Соната Ужа
Шрифт:
Пол коридора был ровным, без выбоин, дышалось легко. Проход чуть заметно поднимался, закончившись каменной лестницей. И Агле вдруг почувствовала, что вокруг очень просторно и уже не так темно. Звуки умножало эхо. Редкие лампады мерцали впереди, отсвечивали мрамор и позолота. Слабо блестели натертые воском деревянные скамьи. Сквозь витражи тоже проникал с улицы слабый свет. Сквозняк играл, позванивал хрустальным хоросом-корабликом над аналоем.
Ведьма никогда прежде не бывала здесь, но поняла, что находится в Архикафедральном соборе, просторном,
Агле даже замешкалась, пока другие с легким шорохом рассаживались. Обстановка давила. Не было ни радости, ни предвкушения праздника, хотя по хоругвям, по одеждам праздник был. Лучшие люди города старались держаться подальше от окон, жались друг к другу, только так чувствуя себя защищенными. И глупое презрение к находящемуся снаружи ненавидимому плебсу лишь обнажало их страх.
Претор увлек "возлюбленную" в первый ряд, и все безвкусное и помпезное действо буквально впечатывалось в голову. Клир встал по обе стороны аналоя, на который служка, принеся в вуали, возложил древнюю корону Подлунья в виде свернутого ужа и кланяясь удалился задом.
По одну сторону от аналоя встал торжественный Гнат в черненой кольчуге и тяжелом меховом плаще с горностаевыми хвостиками, по другую — сверкал парадным облачением архиерей Састинский. На облачение ушло столько золотой канители и самоцветов, что то было едва ли не тяжелей кольчуги. И прелат пыхтел и с трудом дышал, опираясь на рогатый пастырский посох.
Но завел звучным басом:
— Братья и сестры, возлюбленные чада мои!
Агле, едва не подавившись, закашлялась в кулак, пытаясь вообразить такое дикое родство.
— Пришли смутные времена! Еретики и мятежники разрывают Подлунье! — гремел архиерей на весь собор. — Бургомистр Састины оказался слаб и двоедушен. Он дал взрасти семенам скверны и колючим тернием оплести…
Агле стала задремывать от духоты и усталости. Но вздрогнула, когда прелат, завершив обличения, взмахнул широким рукавом, указав на Гната:
— Се муж перед вами великой храбрости, белейший среди белых, коему Единственным заповедано укоротить зарвавшихся хамов, извести неверных и вернуть в Подлунье закон.
Он помедлил, чтобы сказанное дошло в соборе до каждого. Шепотки и сопение оборвались.
— Встань на колена, Луций Сергий! Священным лоем умащиваю тебя, — поданной кистью архиерей провел вдоль лба Гната и вниз, по носу. По собору поплыл сладковатый запах. Прелат воздел корону над головой. И торжественно, медленно надвинул на низкий лоб претора:
— Прими венец сей, о законный король, и правь железной рукой, дабы вернуть в наши души покой и на земли порядок. И не жалей оружия против тех, кто, нарушив извечный закон повиноваться Единственному и своему господину, смеют требовать какого-то равенства и какой-то свободы. Карай без пощады всякого, кто призывает и споспешествует в Подлунье насильственной смене законной власти!
Ведьма заморгала. Будь голоса из гримуара сейчас с ней, то сказали бы, что Гнат силой присвоил
— Во имя Единственного!!! — заглушив любые мысли, стража ударила в щиты.
Претор — а теперь и король — тяжело, опираясь на слуг, поднялся с колен. Волком зыркнул из-под насупленных бровей. И рукой в железной перчатке стиснул рукоять меча — точно вражеское горло. Толпа приспешников невольно отшатнулась. Только сейчас Агле заметила, что вооружены лишь Гнат и охрана. А ведь в храмы нельзя входить с оружием!
Теперь уже архиерей преклонил колено, облобызав Гнату руку. За ним выражать верноподданнические чувства хвостом потянулись клир и все остальные. Целуя руку претору, ведьма думала, что ее стошнит.
Наконец шум, столпотворение, лобызания прекратились, и участники тайной коронации повлеклись назад в крипту.
Ошеломленная Агле, утратив бдительность, верно, слишком явно оглядывалась по сторонам. И услышала за плечом колючий голос арьи Гражины:
— Что, шлюшка? Примериваешься, как сбежать, если дела пойдут не очень? Зря надеешься. Ловушки насторожат, когда мы...
Не узнала! Облегчение было сладким, как соитие. Гражина не почуяла в ней свою беглую холопку, рабыню. Ведьма торжествующе улыбнулась, пряча сверкание глаз под густыми ресницами.
— Хватит! — претор глазами велел Гражине отвязаться и придержал Агле за плечо. — Ну, выскажи почтение будущему королю!
Она собралась опуститься на колени.
— Давай без формальностей. Выскажи по-настоящему. Как положено верной подданной. И однажды я сделаю тебя королевой... — зашептал ей в ухо Гнат и навалился на ведьму, прижимая к стене. Случилось то, чего она так боялась. Правая рука претора скользнула под юбки, шарясь там, он сам, несвеже дыша, поднял лицо ведьмы за подбородок, защекотал усами губы и вонзился внутрь языком, распирая ей рот, полностью не давая дышать.
А когда прекратил — Агле стошнило прямо на плащ с горностаевыми хвостиками. Гнат ошеломленно отдернулся.
— Да она брюхатая! — вознзился ведьме в уши голос Гражины. То, о чем Агле и не догадывалась, арья Вакарас поняла на раз.
Гнат взревел. Его глаза сделались черными. Гнат не был знающим, но смоляная ненависть, полившись из них, затопила все человеческое, что в нем, может быть, было. Он толкнул Агле, ведьма упала. А претор стал бить ее сабатонами по ребрам и куда придется, шипя:
— Шлюха! Тварь! Тварь! Вздумала на меня чужого пащенка, ублюдка повесить?! Не выйдет!
Кровь потекла у Агле из носа и ушей, она скрутилась комочком, заслоняя руками живот, пробуя откатиться, защитить дитя... Дитя! Она понесла! От Юргена!..
А Гнат черной страшной горой продолжал ее безжалостно избивать. Как когда-то жену, Михалину.
— Стой! — спасла ведьму Гражина. Она хохотала, и это сбило Гната с толку. Заставило прислушаться.
— Она же своему графу законная жена. Тебе что до ее ублюдка?