Соната Ужа
Шрифт:
Потом сунул ей в руки луковицу и хлеб, достав из сумки.
— Ешь.
Она грызла луковицу по дороге и рассуждала. Если не возрождать Катин Яр, оставить деньги — как раз хватит, чтобы ребятенка спокойно поднять. Ведьма вытерла глаза, слезящиеся то ли от лука, то ли по какой другой причине.
Улыбающийся Шенье, расспрашивая встречных теток, от каждой удостоился ответной улыбки. И им без труда указали дорогу к знахарке и повитухе. Домик ее, обсаженный ноготками и чернобровками, выглядел чисто и опрятно, и это показалось Агле добрым предзнаменованием.
Они вошли.
Повитуха стояла спиной к печке, над которой, пряно пахнув, сушились травы. Сложила на груди морщинистые руки с потрескавшимися желтыми ногтями и внимательно смотрела на Агле. После, уложив ее на лавку, копалась в пещере между ее раздвинутыми ногами, бранясь и покрикивая, если ведьма неловко шевелилась или пробовала сдвинуть колени.
Засопела. Бросила женщине:
— Юбки опусти.
И стала мыть руки в тазу, капли воды звенели и стучали о деревянные стенки.
— Ну, вроде есть дите. Глубоко нащупала. А чего, извести хочешь при таком муже-красавце?
— Он не муж...
— А-а... — протянула повитуха, хмурясь. — Зашарила на полках среди полотняных мешочков. — Травки у меня есть, в бане еще попаришься...
— Нет!!! — выкрикнула Агле, брызжа слезами из глаз.
Андре вбежал, убедился, что ведьму не убивают, и уставился сердитыми блестящими глазами на старую тетку.
— Так чего приперлась тогда? — хмыкнула та. — Рожать еще рано.
— Убедиться, что он... он...
Агле зарыдала, размазывая слезы по щекам. Жалко дрожал подбородок. Колени подогнулись, она шлепнулась на ближайшую табуретку и раскачивалась, подвывая, спрятав под себя ладони.
— Он тебя что, бьет? — повитуха, вытирая ей лицо передником, покосилась на Шенье. — Живой ребенок, не делся никуда, сам с фасолинку, а вцепился крепко. Если что какое — так живот схватит, кровить станет, а этого ничего нет. Мутит, тошнит по утрам, девонька? От этого тоже травки есть. Крапиву запарь на молоке...
— Я знаю... — Агле протянула тетке долгею.
— Да мне сдачу с таких денег откуда взять?! — цепко сверкнули глаза из-под бровей.
— Не надо сдачи. Просто забудь, что я вообще к тебе приходила.
Оставив золотой на табуретке, горбясь, Агле вышла.
Во дворе Шенье наклонился, сорвал цветок и приколол к ее рубашке. Агле глянула на красавца снизу вверх. Марлезонец крепко, хотя и бережно, обхватил ее плечи:
— Мы сейчас пойдем и обвенчаемся.
— Что?
— И не спорь. Юрген мне в этом походе смерть напророчил. Он редко ошибается. Так хорошее тебе и ему, — Шенье погладил живот Агле, — напоследок сделаю.
Усмехнулся:
— А то если будешь так долгеи швырять — разоришься ведь. Не вскидывайся.
Надавил на плечо.
— У меня дома кое-какое имущество есть. И здесь майном не обижен. Рошаль сделает все, чтобы овдовев, ты эти деньги получила. Я распоряжение дам. Не для себя — для него.
Ведьму трясло. Она подняла на Андре налитые слезами глаза, плохо видя и его, и все вокруг. Видение ударило под дых, как и всегда.
...Яркая искра сверкнула под углом двери, белокурый
И на кривой не объедешь! Или все-таки можно? Ведь это еще не сбылось.
— Пошли, душа моя, — Шенье сказал это совсем иначе, чем когда-то Береш, и повел Агле под локоть, выцепив взглядом остроконечную высокую крышу храма между низенькими постройками.
Ведьма удержала его за руку:
— Только если ты поклянешься. Не быть со мной, как с женщиной.
Он взглянул на Агле сверху вниз, со странным выражением — жалости и сочувствия — в глазах и покрутил головой:
— Нет. Только как с сестрой.
В убогой лавчонке при храме Андре купил обручальные браслеты. Усадил Агле на скамью и пошел договариваться со священником.
Какое-то время они спорили, повышая голос, потом успокоились. Шенье подошел, крепко взяв за локоть, провел ведьму к алтарю. Из притвора выскочил мальчишка в блестящих одежках, подтащил табурет и, опасно раскачиваясь на нем, держал над женихом с невестой два венца. Сопел, высунув от усердия язык. Священник скороговоркой проговаривал положенные слова, задавал вопросы. Все для Агле было, как в дыму. В слезах. Не опирайся она на Шенье — упала бы. Наконец они обменялись браслетами и под мрачным взглядом Единственного пошли к выхожу.
— Что-нибудь еще? — наклонился марлезонец к ней.
— Если ты!.. Если ты... — Агле содрала браслет, как ядовитую лиану, замахнулась бросить, но только спрятала в поясную сумку к деньгам. — Поклянись! Вот прямо сейчас! Что никто никогда не узнает об этом. Особенно Юрген.
Шенье поднял раскрытую ладонь:
— Клянусь! Узнает только Рошаль. А он стряпчий, им положено уметь держать язык за зубами.
Ведьма шла, ухватившись за локоть Андре и надеялась только, что это безумие наконец-то кончится. Но в Ратуше на нее налетела восторженная Майка. "Счастливый жених" как-то стремительно потерялся, а долговязая поволокла подружку в темный уголок, за развалы брошенной кое-как тяжелой мебели. Расстелила на пол плащ. Плюхнулась сама и ведьму за руку потянула.
— Он... Он был... мы с ним были! Ну, как муж и жена!.. — девица вопила, почти не сдерживая голос. Или Агле так казалась. Она покрутила пальцем в звенящем ухе.
— Ты чего такая смурная? — прицепилась долговязая. Ткнула в огромный синяк у Агле на груди: — Тебя что, побили?!
— Упала, — хрипло отговорилась та.
— Ой, ты где была? Ты же все самое интересное пропустила! — опять заверещала Майка. От нее воняло вяленой колбасой. Ведьма сглотнула слюну. — Ты с раненными застряла, да? А мы в первых рядах. Неля Юрген... князь Вакарас послал с поручением, а я за ним. Думала, меня лошадь сбросит! Ой, волнительно как... — она притиснула руки к вздымающейся груди.