Собачий род
Шрифт:
Поехали домой. Было уже темно, город сиял огнями всех цветов, напоминая об уходящем празднике.
Андрей шмыгнул носом и спросил:
— Пап, а где Джулька?
Отец, сидевший с краю, долго не отвечал. Потом сердито сказал:
— Там, где все будем…
* * *
Окрестности Великого Новгорода. XVI век
— А что, далеко ли сейчас царь? — спросил Генрих Штаден, обернувшись.
— Возле
— Что, очень богатые там монастыри? — с интересом спросил Штаден.
— Богатые… Да только наши, подмосковные, пожалуй, побогаче будут.
— И, однако же, Новгород большую торговлю ведёт. И на Белом море, и на Ладоге, и через Плесков.
Дьяк промолчал. Не хотел объяснять немцу, сколько раз с Новагорода московские князья контрибуции брали, сколько раз самых богатых новгородцев зорили и в Понизовье переселяли.
— А там что? — спросил Штаден, кивнув на густой ельник, бежавший вдоль самой дороги.
— Да что… Лес да болото.
— А живёт там кто? — не унимался немец.
— Почти никто и не живёт. Места-то совсем гиблые.
— Не, — вмешался Неклюд, опричный из боярских детей и главный помощник Штадена; такой же жадный. — Стригольники там живут. Или жидовствующие. Прячутся, ироды.
— Это, что ли, язычники?
— Во Христа они веруют, да неправильно, — недовольным голосом объяснил Коромыслов. — Еретики, словом.
Штаден подумал что-то про себя, потом привстал в стременах и сказал:
— А что, ребятушки, не пограбить ли нам жидов-стригольников?
— Да разве с них что возьмешь? — пожал плечами дьяк. — Они нищенствуют: в том их вера. Дескать, Христос заповедал бедными быть. У них ни крестов золотых, ни икон в окладах…
— Там, где мужик своим трудом живёт, там всегда найдётся, что пограбить, — рассудительно заметил Неклюд.
Генрих Штаден приостановил коня, уважительно глянул на Неклюда:
— А ты дорогу знаешь?
Неклюд пожал плечами.
— Изловим кого на дороге, аль на перепутье, — так всё и узнаем.
* * *
Деревенька широко раскинулась по холмистым берегам озерца, среди древних елей. Летом тёмный, почти чёрный ельник, подбегавший к самой воде, отражался в ней мрачными вытянутыми фигурами, похожими на древних идолов. А ещё отражались в чёрной воде озера косогор и крепкие, по-северному добротные избы, с крытыми дворами, иные избы в два этажа. И ещё отражались лодки, перевёрнутые на берегу.
И облака отражались. И птицы.
Но сейчас стояла студёная пора, озерцо замерзло, в прорубях бабы полоскали бельё, из труб вились дымки.
Штаден остановил коня на другом берегу озера; деревенька была видна, как на ладони.
Штаден поёжился.
— У нас это называется: три волчьих года. Три зимних месяца,
— У нас в старых летописях тоже зиму зовут волчьим временем: "Бусово время", — сказал дьяк и гордо задрал голову — чуть шапка не свалилась; знай, дескать, наших. Только дьяк не знал, или умолчал, что "Бусовым" называлось когда-то и просто старое, незапамятное время.
Штаден посмотрел на дьяка, улыбнулся в усы.
— Ладно. Идём вокруг озера, с двух сторон. Неклюд — ты давай налево, а я справа зайду. Да чтоб ни одна ветка не хрустнула, и снег с дерева не посыпался!
— Знамо, — кивнул Неклюд и повернул коня.
* * *
Бабы, полоскавшие белье, не видели, как чёрные всадники, прячась за обснеженными елями, крадутся двумя колоннами к деревне.
А когда заметили — поздно было: прямо на них по льду наскакал страшный бородатый детина, взмахнул саблей:
— Кто пикнет — голову снесу! Айда в деревню.
В деревне уже хозяйничали опричники. Штаден расставил вокруг караулы, чтоб никто не выскочил из окружённой деревни, добро не унёс.
Сам спешился у крепкой двухэтажной избы с большим подворьем. Наметанным глазом уловил: живёт тут либо какой жидовствующий поп, либо местный богатей.
Ворота были не заперты. Во дворе заливались яростным лаем здоровенные чёрные, с белыми подпалинами, псы. Штаден в сопровождении Неклюда и двух опричных вошёл во двор. Во дворе было чисто, опрятно. А на крыльце стояла женщина, и из-за её подола выглядывали трое детей.
— Неласково гостей встречаешь, — сказал Штаден. — Зови хозяина.
— Встречаем всех по-разному, — ответила женщина мягким певучим голосом, непривычно "окая". — Кто с добром приходит — тому почёт. А кто вором — не обессудь.
Потом, помедлив, приказала мальчишке:
— Оська! Убери собак, — говорить мешают.
Мальчишка с готовностью побежал, загнал собак в хлев.
— А хозяина нету сейчас, — продолжала женщина. — Поехал в Торжок, воск да рогожу повёз.
— А! — сказал Штаден. — Тароват, значит.
Обернулся:
— Неклюд, проверь конюшню. Мало ли что… — И снова повернулся к хозяйке: — В дом-то пустишь?
— Пущу.
Женщина посторонилась.
Штаден поднялся на крыльцо, вошёл в горницу. Ребятишки, округлив глаза, разглядывали его оружие, чёрный панцирь на груди. Вёрткая девчушка хотела потрогать шитый золотом кафтан, но Штаден рявкнул:
— Брысь!
Оглядел комнату. Богатством здесь и не пахло. Разве что иконы в окладах…
Он глянул в красный угол. И не сразу понял, что в иконописных ликах что-то не так. Шагнул ближе, вглядываясь. Знакомые лики были писаны словно демонской силой. Издали можно было узнать и Оранту, и Одигитрию, и Вседержителя, и Распятие, и даже Млекопитательницу. Но вблизи жуткое глумление, похабщина изображений поразили даже видавшего виды Штадена.