Собачий род

Арбенин Сергей Борисович

Старик остановился в двух шагах. Лавров тоже остановился.

Молча глядели друг на друга.

И вдруг Лавров почувствовал холодок между лопатками, и волосы слегка шевельнулись под шапкой.

* * *

Алёнка протиснулась между двумя военными. Над громадным, поверженным телом Джульки на корточках сидел Андрей. Рукав его куртки был запачкан кровью. Но он не плакал, и даже сопли под носом высохли. Он сидел над псиной и гладил мощный покатый

лоб.

Увидел Алёнку. Потеснился. Алёнка присела рядом.

Помолчали, потом Андрей покосился на неё. Спросил сдавленным шёпотом:

— Теперь-то оживить уже не сможешь?

Алёнка промолчала. Глядела в выбитый пулей, вытекший глаз Джульки, в кровавую яму на месте глазницы.

— Теперь никто его не оживит, — тихо ответила она.

Во двор ввалились Коля-собаколов с напарником.

Постояли.

— Родители-то дома?

— Не… — ответил Андрей, не оборачиваясь. — На работе…

Собаколовы потоптались.

— Ну, тогда, значит, подвиньтесь. Мы его заберём.

— Куда? — вскинулся Андрей.

— Ну, куда… Известно: на кладбище собачье.

Андрей поднялся, вытер нос. Оглядел Колю, военных, — всех, кто набился во двор.

— А хрена вот вам! — вдруг крикнул звонко. — Мы сами его похороним. Понятно? Верно, Алён?

Алёнка молча кивнула.

Потом она поднялась на ноги, снова прошла мимо всех, вышла в переулок и быстрым шагом пошла к Лаврову, стоявшему вдалеке спиной к ней.

— Алёнка! Ты куда? — хриплым голосом крикнула заметившая её баба. Но Алёнка только упрямо тряхнула головой, — так, что слетел капюшон и разлетелись в стороны светлые косички.

Она почти упёрлась в широкую мокрую спину генерала. Ткнула его пальцем. Генерал почувствовал не сразу, — всё смотрел, как завороженный, в глаза стоявшего напротив странного старика. А почувствовав, наконец обернулся.

Увидел Алёнку, слегка удивился. Повернулся совсем, даже на корточки присел.

— Тебе чего, малявка? — спросил как можно ласковее.

— Я не малявка, — хмуро ответила Алёнка. Губы у неё задрожали. — Это ты Джульку убил.

Лавров прочистил горло, растерянно улыбнулся.

— Ну, так оно это… получилось, детка. А это что, твой пёсик был?

— Это не пёсик! — дрогнувшим голосом — вот-вот разревётся, — выкрикнула Алёнка. — Он умный был! Он никого ни разу не укусил. Шутил он так: выглянет через забор, когда незнакомый человек идёт, — и гавкнет. И всё. Пугал только. Он шутил так, шутил! Мы его в санки запрягали и катались по переулку. Он радовался, и мы тоже. А иногда тоже шутил: разбежится, и санки хлоп! — набок.

Алёнка, наконец, не выдержала, заплакала. И сказала сквозь слёзы:

— А ты его, дяденька, насмерть. Прямо в глаз. И весь бок в дырах, даже кишки видно.

Лавров выпрямился. Ему было не по себе. И показалось, что народ, стоявший по обочинам, сдвинулся с места, и как-то незаметно, крадучись, начал

смыкать вокруг него круг.

— Ну… — промямлил Лавров. — Ну, вышло так. Я ж не знал…

— А теперь будешь знать, — раздался наставительный скрипучий голос: это сказал старик.

Лавров оглянулся. Его охранников как ветром сдуло, а вокруг стояли старики, старухи, дети, и какой-то расхристанный кудлатый человек с паяльной лампой в руке, и другой, в распахнутом полушубке и тельняшке, с клеёнчатой торговой сумкой на плече.

Они обступали его всё теснее.

Внезапно раздался молодой уверенный голос:

— Это что тут такое? Очередь за субсидией?

Лавров глянул: сквозь толпу прошёл молодой омоновец, плечистый, налитой, как культурист.

— Да вот… — Лавров снова прочистил горло и сказал хрипловатым, чужим голосом: — Самосуд, кажется, решили устроить.

Омоновец оглядел толпу, хмыкнул, и вдруг сказал:

— Самосуд — это правильно. Это дело даже хорошее… А то от нашего суда справедливости не дождёшься.

Народ облегчённо вздохнул, а мужик в тельняшке поскрёб заросшую щетиной шею и возразил:

— Самосуд — нельзя. Потом верёвок не оберешься.

Посмотрел на Лаврова и сказал загадочно:

— Слышь, петухастый. Вяжи-ка ты коци отсюдова.

Видя, что Лавров не совсем понял, добавил:

— Ну, если сказать по-вашему, по научному: фраернулся, так линяй. А то слепок сделают.

Генерал рассеянно кивнул, снова взглянул на Алёнку. И вдруг сказал ласково:

— А ты, девочка, тоже хиляй отсюда… То есть, это, иди, иди домой. К мамке с папкой. Иди.

Губы были ватными. Не слушались.

И внезапно, подняв голову, Лавров увидел вокруг не человеческие лица, — а оскаленные собачьи морды. Звери со всех сторон подбирались к нему, из оскаленных пастей падали клочья пены.

Лавров схватился за голову, закрыл глаза, и побежал куда-то, расталкивая то ли людей, то ли собак, окруживших его.

* * *

Бракин попался одним из первых. Загребли его запросто. По сравнению с другими собаками, не только бродячими, но и домашними, цепными, он был слишком упитанным и, как следствие, неповоротливым.

Как только его зажали между двумя переполненными мусорными контейнерами, Бракин понял, что сопротивляться бессмысленно, и покорно дал надеть на себя железный обруч. Обруч был прикреплен к длинной палке, а палку держал средних лет мужчина в телогрейке и спецовке, натянутой поверху.

Мужчину звали Коля, — Бракин понял это ещё во время недолгой погони, закончившейся так печально.

— Ишь ты, какой смирный, — сказал Коля. — Слышь, Саш! А ведь непохоже, что он бродячий!

— Не похоже, — согласился Саша. — Жирный слишком. Но он ведь с бродячими на люке спал. Чего нам их, сортировать, что ли?