Собачий род

Арбенин Сергей Борисович

Тут встрял один из чиновников:

— Еды у вас не хватает потому, что собаки плодятся с космической скоростью.

— Ну правильно, — кивнул мэр с усмешкой. — Чем же собачкам там ещё заниматься?

Эльвира открыла было рот, но тут же закрыла. И вдруг — расплакалась.

И так же внезапно плакать перестала. Перчаткой размазала тушь по круглым щекам и твёрдо сказала:

— Ах, значит, так, да? Ну, хорошо! Тогда я поднимаю общественность. Телевидение. Прессу. Мы с вами будем бороться. Мы встретимся в

другом месте!

— Вот-вот, поднимите общественность, хватит ей спать, — сказал Ильин. — Это, пожалуй, лучше всего. Пусть собаками займутся добрые люди, — хоть часть отдадим в хорошие руки, хоть часть спасём.

Он подозвал помощника.

— Зовите ребят из ТВТ, из "ТВ-Секонд". Пусть поснимают собачек и вечером покажут в эфире. Мир не без добрых людей.

— А я? — испуганно спросила Эльвира Борисовна — начальник приюта "Верный друг".

— А что "вы"? И вы тоже снимитесь. Скажете несколько слов в камеру, пригласите сюда добрых людей. Да, у вас же в приюте ветеринар есть? Пусть осмотрит этих, новеньких. Чтоб больных животных добрым людям случайно не раздать.

* * *

Черемошники

Алёнка сидела за кухонным столом, подперев щёку ладошкой. Другой рукой катала хлебные крошки.

— Баба! Можно я папе позвоню?

Баба оторвалась от исходившей паром кастрюли.

— Чего звонить? Зачем?

— Джульку убили.

— Больно папке интересно, что твоего Джульку убили! — в сердцах сказала баба. — Только деньги переводить на разговоры.

Алёнка промолчала. Баба с грохотом переставила кастрюлю с огня на край печи.

— И, как нарочно, дед уехал. Уже неделю как уехал, и неизвестно, где он и как.

— Ну, он же к своему брату поехал, — сказала Алёнка.

Баба вздохнула.

— А у меня тоже есть сестра, — продолжала Алёнка. — Только она не совсем родная, да? Она в Питере живёт. И папа с ней.

Баба промолчала.

— Баба, — сказала Алёнка. — А Питер — это далеко?

— "Питэр, Питэр", — в сердцах передразнила баба. — Далеко! Только и слышу, что про "Питэр". Про мамку, небось, и не вспомнит.

— Я помню, — обиделась Алёнка. — Ещё как помню…

И добавила:

— Она умерла.

Крышка слетела с кастрюли с грохотом. Покатилась по полу и закружилась возле холодильника со щемящим, тоскливым дребезжанием.

Баба отвернулась, приложила фартук к глазам. Всхлипнула.

У Алёнки глаза тоже стали мокрыми, она упёрлась носом в стол, молчала. Надо потерпеть. Баба всегда так: повсхлипывает, повсхлипывает, потом уйдёт в большую комнату, где никто не живет с тех пор, как мамы не стало, встанет в уголок перед иконкой, висевшей на стене, и долго-долго шепчет молитвы.

Вся эта комната была сплошь заставлена

комнатными цветами в самых разных горшках и горшочках; цветы висели по стенам в кашпо, стояли на полу на треногах, и запах в комнате всегда был одуряющим. Время от времени баба пересаживала отростки в маленькие горшочки и несла на базар — продавать.

Вот и сейчас она ушла в большую комнату, оттуда стали доноситься всхлипывания, перешедшие постепенно в глухое бормотание.

Но не это было самое плохое. Самым плохим было то, что баба после таких молитв становилась сердитой, злой. И тогда уж к ней с вопросами и просьбами не подступайся: прогонит.

Алёнка перетерпела слезы.

Мамы не было давным-давно, и Алёнка её почти не помнила. Она бы и не помнила, если бы баба время от времени не напоминала.

Придёт соседка, сядут они с бабой, начнут говорить о родне, о знакомых, о соседях, и в конце обязательно заговорят о маме.

Алёнка не любила эти разговоры. Уходила на улицу. В дождь — сидела, нахохлившись, на крыльце под навесом.

Она-то знала, что мама не умерла. Она где-то далеко, но живая. Алёнка это чувствовала. Баба просто не знает, ошибается. И однажды мама вернётся, баба вскрикнет, — и тогда уж и Алёнка сразу её вспомнит. И, может быть, кинется ей на шею.

А может быть, и нет.

— Алё-он! — послышался глухой голос с тёмной улицы. — Алё-он!

Алёнка потихоньку оделась, постояла, прислушиваясь, как баба шепчет странные и страшноватые слова, — и быстро выбежала на улицу.

Андрей, нахохлившись, сидел на крылечке у ворот.

Алёнка села рядом. Посмотрела на его плечо — толстое от намотанных под курткой бинтов, — спросила уважительно:

— Больно?

— А? — очнулся Андрей, махнул здоровой рукой. — Да не-е…

Вздохнул.

— Джульку убили.

— Я знаю, — сказала Алёнка.

Андрей покосился на неё. Подождал, не решаясь задать вопрос, потом тихо-тихо спросил:

— Алён… А ты взаправду уже не можешь его оживить?

Алёнка помолчала.

— Наверное, нет.

Андрей тяжело, по-мужски, вздохнул.

— Я так и думал. Если б его только ранило, — ты бы смогла, да? А мёртвого — нет.

Алёнка сняла рукавичку, сосредоточенно погрызла грязный ноготь. Потом спросила:

— А где он сейчас?

— Джулька?

— Ну да.

— Не знаю… Весь двор обыскал, все сараи, — нету. А папка молчит, не говорит. Даже погрозился: мол, ещё раз спросишь, — убью. А драться-то он мастер. Однажды мамке так врезал…

Алёнка отмахнулась:

— Да знаю я! Ты рассказывал.

Ещё подумала. Наконец сказала:

— Наверное, он Джульку за переезд отвёз. Ну, туда, где мёртвого человека нашли.

— Наверное, — согласился Андрей.

— А может быть, туда, куда вчера собак увозили, — на свалку.