Снизу вверх
Шрифт:
Исай тмъ временемъ былъ уже далеко. Онъ прибжалъ домой, но, незамтно отъ жены, ушелъ и пропалъ.
Подпалить ршился онъ твердо. На душ у него было спокойно. Подпалить — это такая легкая штука, что и соображать объ этомъ нечего. Онъ представлялъ себ только картину, какъ Пузыревъ будетъ метаться, — это забавно и занятно было Исаю, который за все такимъ способомъ хотлъ отомстить. Но вдругъ его поразилъ вопросъ: за что онъ хочетъ жечь на огн Митрія Иваныча? Исай не зналъ, за что. Онъ шелъ по улицамъ, глупо смотрлъ по сторонамъ и не могъ сообразить. Ненависти къ хозяину у него нисколько не было. Вс поступки, вс слова, вся жизнь Пузырева были правильны, по мннію Исая, — за что же онъ его подпалитъ спичками? У Исая не было злобы. Иногда онъ сердился на Пузырева, отвчалъ ему грубо, но это была не злоба собственно
Но Исай сталъ припоминать, усиленно вызывая изъ памяти, изъ глубины прошедшаго, пузыревскія обиды. Припомнилъ онъ, какъ однажды Пузыревъ, общавъ полтинникъ на чай, посмялся надъ нимъ и не далъ, а разъ, подаривъ ему сапоги, отнялъ ихъ обратно и еще сказалъ, что такой пьянчуга не стоитъ сапоговъ, хотя онъ, Исай, серьезно и не думалъ ихъ пропитъ… А разъ Пузыревъ хватилъ его аршиномъ по спин, и когда онъ сталъ вжливо возражать, то Пузыревъ приказалъ ему замолчать и пойти въ конюшню проспаться… Исаю почему-то не припомнилось ничего боле дорогою, но и этого хлама, вынимаемаго изъ забытыхъ угловъ Исаевой памяти, достаточно было, чтобы онъ серьезно озлился.
Шатаясь такъ по улицамъ, Исай сталъ соображать, съ какого угла лучше запалить. Надо, чтобы было аккуратно во всхъ отношеніяхъ. Планъ скоро былъ составленъ. Нынче ночью… Зайти съ другой улицы и перелзть черезъ заборъ на задній дворъ. Ежели собаки залаютъ, то бросить имъ хлбца, а хозяйскія собаки и лаять не будутъ. Зажечь лучше длинный сарай, на верху котораго сно, а внизу дрова. Сно вспыхнетъ, какъ порохъ, а отъ сарая дло перейдетъ во дворъ. Пузыревъ проснется и будетъ чихать.
Когда у Исая окончательно сложился планъ и способъ пустить птуха, онъ ршилъ до вечера, прежде всего, выпить, — не для удовольствія, а для храбрости, потому что Исаю вдругъ скучно стало, а въ груди у него что-то сосало, какъ будто червь какой. Съ этою цлью онъ и зашелъ въ кабачокъ, — не въ портерную, а въ кабачокъ, потому что здорове. Дйствительно, выпилъ онъ одинъ стаканъ — храбрости сразу много прибавилось. Выпилъ другой — еще больше смлости взялось. Но чтобы еще тверже быть, онъ купилъ бутылку пива, смшалъ ее съ водкой и выпилъ, посл чего ему показалось, что онъ плыветъ среди огненнаго моря и хохочетъ при вид Пузырева, который мечется въ какомъ-то радужномъ дым и чихаетъ.
— А ты, братецъ, ужь не очень хохочи, а то у меня тутъ больная женщина лежитъ, — сказалъ сурово сидлецъ.
— Наплевать мн на женщину! Я васъ всхъ подпалю! — закричалъ Исай.
— Не кричи, дуракъ, а не то пошелъ вонъ!
Но Исай еще больше сталъ орать, и сидлецъ долженъ былъ вытолкать его на улицу.
Исай хотлъ воротиться въ кабакъ, чтобы побить сидльца, но ноги не слушались его, самовольно бросая его въ противоположную сторону.
Когда Исай очутился такимъ образомъ на улиц, то злоба его противъ Пузырева еще больше усилилась, такъ что ему даже плакать хотлось. Онъ шелъ по улиц и безсвязно ругался.
«Я теб дамъ, какъ аршиномъ! Посулилъ сапоги, такъ и давай, а то аршиномъ, сволочь эдакая!» — но силы Исая изнемогали: онъ не понималъ уже, куда идетъ. Наконецъ, онъ споткнулся обо что-то и хлопнулся на землю внизъ лицомъ, — больно ушибся. Онъ хотлъ уже выругать Пузырева, вполн увренный, что это онъ толкнулъ его сзади, но моментально заснулъ…
Только утромъ на другой день онъ проснулся. Солнце жарило ему въ спину, во рту были у него земля, песокъ, щепки, а внутри жгла жажда. Едва поднявшись на ноги, онъ увидалъ, что лежитъ недалеко отъ кирпичныхъ сараевъ, на пустыр; онъ не могъ припомнить, какъ сюда попалъ, да и не до того ему было. Измученный, онъ тихо поплелся къ городу. По дорог ему казалось, что онъ вотъ сію минуту упадетъ и умретъ, — такъ онъ обезсиллъ и страдалъ. Но все-таки онъ безостановочно двигался, желая во что-бы то ни стало дойти до Митрія Иваныча. И кое-какъ дошелъ. Еле-еле взобрался по ступенькамъ крыльца, отворилъ дверь въ корридоръ и наткнулся на «самого». Исай упалъ на колни и умолялъ дать ему испить.
— Бога ради, Митрій Иванычъ!… Дай мн на похмлье! Горитъ все нутро…
Хозяинъ былъ такъ пораженъ неожиданною встрчей, что лишился
— Дай, пожалуйста, Митрій Иванычъ, стакашикъ… Чистая смерть!.
— Хозяйка, поднеси ему, — приказалъ Пузыревъ, еще не оправившійся отъ изумленія. Жена принесла графинъ съ водкой. Исай выпилъ и попросилъ еще стаканчикъ. Ему еще дали, дали также закусить, и нтъ-нтъ Исай оправился.
Хозяинъ даже не ругалъ его. Онъ пошелъ въ участокъ и упросилъ пристава прекратить дло, потому что «Исайка, подлецъ, въ пьяномъ вид на себя наболталъ»; только просилъ посадить его сутокъ на двое въ кутузку, чтобы вытрезвился.
Исая отвели въ кутузку.
Михайло больше не видалъ его. Въ тотъ день, — это была суббота, — когда Исай пребывалъ благополучно въ кутузк, Михайло разсчитался съ кирпичными сараями, зашелъ на квартиру Исая за узелкомъ съ вещами и очутился опять на томъ берегу, гд встртился съ водовозомъ нсколько мсяцевъ назадъ. Что ему длать? Куда идти? Этого онъ пока не зналъ, но настроеніе его было радостное. Бросивъ кирпичные сараи, онъ физически ощущалъ, что вылзъ изъ какой-то темной и душной ямы. Передъ нимъ была рка. Не долго думая, онъ раздлся и бросился въ воду. Купанье на него еще сильне подйствовало. Онъ почувствовалъ въ себ силу, энергію, желаніе борьбы, жажду счастья и находился въ томъ состояніи переполненія, когда хочется кричать, прыгать, хохотать. Деревенскій бднякъ, не имвшій въ громадномъ город ни пріюта, ни средствъ, онъ былъ въ эту минуту проникнутъ жизнерадостнымъ чувствомъ освобожденія. Онъ смотрлъ на небо, на рку, на городъ. Недавно онъ еще не зналъ, чего ему нужно. Теперь зналъ — воли! И онъ думалъ, что на земл нтъ ничего лучшаго. И врилъ, что онъ боле не продастъ ее. Уходя съ берега въ городъ, онъ сосредоточенно улыбался.
IV
Игрушка
День былъ великолпный, солнечный, теплый, какъ часто передъ наступленіемъ осени; небо глубокое, воздухъ чистый и неудушливый. Все это придало взволнованному юнош необычайную бодрость. Михайл никуда не хотлось идти искать работы въ такой необыкновенный для него день. Ощущеніе жизни было такъ сильно, мысль для него была такая поразительная, что онъ въ величайшемъ возбужденіи шагалъ по направленію къ городу и, придя быстро въ средину его, ходилъ по улицамъ, площадямъ и базарамъ, нигд не останавливаясь.
Ему казалось, что онъ открылъ глубочайшій секретъ жизни. Воля! Какъ это онъ прежде не догадался, чего ему надо? И какъ люди не знаютъ, что лучше всего ни бломъ свт? Смотря на идущихъ и дущихъ людей по улицамъ, онъ радовался до глубины души, что онъ держитъ секретъ, который вотъ тутъ, подъ ситцевою рубашкой, лежитъ у него, а они не нашли и не знаютъ его. Ахъ, дураки!
Михайло таскался по базару, наполненному всякимъ бднымъ людомъ. Зайдя въ мелочную лавочку, чтобы купить трехъ-копечный поясокъ, онъ пожаллъ толстаго, одутлаго лавочника, который сидитъ вотъ въ этой нор всю жизнь, сидитъ вчно и вчно думаетъ только о томъ, какъ бы нажить еще пять копекъ барыша, во не догадывается, жирный дуракъ, что есть кое-что лучше, нежели пятакъ, Въ лавчонк вс вещи старыя, дрянныя, грязныя, засиженныя мухами, но лавочникъ вчно смотритъ на нихъ… и какъ ему, должно быть, скучно среди этой норы, набитой старою ерундой! Михайл посл этого сейчасъ же пришло въ голову, какъ скучно вообще всмъ людямъ, которыхъ онъ видитъ; они никогда не длаютъ того, что хотятъ, и живутъ всегда такъ, какъ имъ не хочется, потому что они не знаютъ секрета.
На кого ни взглядывалъ Михайло, всмъ, казалось, было скучно до смерти и никто не зналъ тайны, бывшей у него въ груди. «Но если бы люди знали эту тайну, могли-ли бы они воспользоваться ею для своей радости?» — спросилъ себя Михайло и отвта не нашелъ. Но онъ самъ можетъ! Ршивъ это, онъ принялся благоразумно обдумывать, что длать. Если въ одномъ мст ему покажется подло, если тутъ вздумаютъ на него надть веревку, онъ оторвется и уйдетъ. Никто не въ силахъ его остановить, обратать и взять, если онъ самъ не захочетъ влопаться куда-нибудь въ рабство изъ-за хлба или изъ-за денегъ. Чтобы не сдлаться рабомъ, онъ будетъ ходить изъ одного мста въ другое, изъ губерніи въ губернію, побываетъ везд, посмотритъ на все… Для житья ему не много надо, а богатство не обольщаетъ больше его…