Снизу вверх
Шрифт:
— Дуракъ онъ! Отцовскіе капиталы только продаетъ, а чтобы самому-гд же эдакому глупышу! Одно слово — рохля! — говорилъ одинъ рабочій, когда дло какъ-то коснулось Пузырева.
— Кто? — закричалъ Исай съ негодованіемъ.
— А вотъ Пузыревъ-то твой. Земли больше у помщиковъ не снимаетъ, который каменный домъ отецъ ему оставилъ недостроенный, и тотъ онъ продалъ!… Дуракъ и есть!
— Да ты у него былъ въ карман-то? — спросилъ Исай, пожирая противника злобными взорами.
— Въ карман я не былъ, а такъ вижу человка, какой онъ есть… Простъ онъ скоро и остальныя-то… потому соплякъ!
— Самъ ты соплякъ! Да онъ купитъ и перекупитъ сто… какое сто! тыщу такихъ, какъ ты подобныхъ жуликовъ!
— Что ты ругаешься, Исайка?
— А то и ругаюсь, что весьма
Дйствительно, изъ-за Пузырева Исай нердко дрался, въ пьяномъ, конечно, вид, какъ ни была нелпа подобная ссора.
Прожилъ онъ у Пузырева лтъ двнадцать съ перерывами, и за это время переработалъ множество работъ. Одно время, за несомннную честность, Пузыревъ назначилъ Исая даже въ приказчики, предварительно нарядивъ его въ приличный костюмъ. Но Исай не во-время сталъ пьянствовать, жестоко дрался съ рабочими, которые, въ свою очередь, потерявъ терпніе, драли его и избивали до крови, содержался по два дня въ недлю въ кутузк при полиціи за дебоши, — словомъ, оказался неудачнымъ приказчикомъ, хотя не пересталъ быть честнымъ. Хозяинъ прямо изъ приказчиковъ свергнулъ его въ сторожа — караулить кирпичи, хранившіеся круглый годъ за городомъ. Тамъ ему было такъ скучно, что онъ по сорока часовъ подрядъ спалъ. Изъ сторожей онъ былъ уволенъ за то, что чуть было не убилъ коломъ какого-то проходившаго мимо человка, принявъ его съ просонья за вора. Это дло доходило до полиціи, и хозяинъ только благодарностью избавилъ его отъ тюрьмы. Исай посл этого долго былъ въ опал и прогнанъ былъ въ среду обыкновенныхъ работниковъ на кирпичныхъ сараяхъ, т.-е. мсить глину, лпить кирпичи и пр. Потомъ Пузыревъ взялъ его въ свой городской домъ въ дворники, изъ дворниковъ онъ сдлалъ его кучеромъ. Когда его одли кучеромъ, онъ выглядлъ очень красиво, смотрлъ сурово, руки держалъ прямо, какъ палки, и залихватски кричалъ: «гись!», за лошадьми также хорошо ухаживалъ. Но однажды, когда Пузыревъ торопился куда-то и приказалъ быстре хать, Исай такъ пересолилъ, что задавилъ двочку-нищую. Опять въ полицію! Дло было потушено, но Пузыревъ свергнулъ Исая въ водовозы.
На все способный, Исай, кром того, исполнялъ еще другія домашнія работы, даже не свойственныя мужскому полу. Нердко хозяйка просила его, за отсутствіемъ няньки, поводиться съ ея груднымъ ребенкомъ. Исай съ величайшимъ удовольствіемъ брался за это порученіе: носилъ ребенка на рукахъ съ нжностью кормилицы, возилъ его въ коляск, забавлялъ его разными штуками. Онъ такъ увлекался своею ролью, что совершенно забывалъ себя, весь отдавшись маленькому крошк. Когда тотъ собирался заплакать, Исай пускалъ входъ всевозможныя успокоительныя средства: мяукалъ, какъ кошка, щелкалъ, какъ сороки, мычалъ, какъ корова, высовывалъ языкъ, дергая себя за носъ, или прятался вдругъ подъ коляску, ложась плашмя на землю. Ребенокъ, наконецъ, забывалъ свое намреніе кричать, пораженный прыжками и метаморфозами огромнаго мужичищи. Когда же ему хотлось спать, Исай бралъ его на рукя и убаюкивахъ его псней, которую тянулъ хриплымъ голосомъ, но тихо, какъ будто шепталъ, при этомъ раскачивался всмъ тломъ монотонно и самъ закрывалъ глаза, какъ соловей во время трелей.
Такъ поступалъ онъ на глазахъ, искренно и изъ всхъ силъ исполняя всякое порученіе. Искренность его не подлежала ни малйшему сомннію. Пузыревъ однажды застрялъ въ весенней зажор — Исай вытащилъ его на своихъ плечахъ, а самъ пролежалъ два мсяца въ горячк. Въ другой разъ онъ бросился, съ рискомъ быть разбитымъ на куски, на лошадь, которая трепала Пузырева. Но едва его спускали съ хозяйскихъ глазъ, какъ онъ длался самъ не свой и не зналъ, куда дть свои руки, свою голову, свое тло. Когда для него выходилъ въ будни свободный день, то онъ убивалъ его безсмысленно; онъ тогда или валялся на солом, или бродилъ по городу съ шальнымъ лицомъ, заглядывалъ во вс трактиры, и если ему удавалось встртить пріятеля, соглашавшагося вывести его изъ такого тягостнаго настроенія, то онъ сейчасъ напивался, немедленно же вступалъ въ драку съ этимъ же самымъ пріятелемъ и сейчасъ
И онъ легко принималъ все чужое, — все, что ему приказывали, всякій порядокъ, не имъ выдуманный, всякое дло, не имъ начатое. Легко онъ сносилъ и обиды въ жизни, — обиды, неминуемо сопряженныя съ приказаніями, съ чужою волей, съ чужими капризами, лишь бы эти приказанія исходили отъ какой-нибудь силы. А силой для него былъ всякій, кто держалъ въ рукахъ палку, изъ чего бы эта палка ни состояла. Когда эта палка била его, ему было больно, но законность существованія палки не вызывала въ немъ сомннія.
Въ глубин души, подъ самою послднею подкладкой его мыслей, онъ не признавалъ за собой «нравовъ», по той причин, что не зналъ ихъ, не зналъ ничего истинно-человческаго, справедливаго, идеальнаго; вся жизнь его, съ нжнаго дтства, протекла въ принятіи собственными ребрами всего безчеловчнаго, несправедливаго, гршнаго. Съ этими явленіями грязи и безчеловчія онъ тамъ сжился, что считалъ за чистое для себя снисхожденіе, когда его тмъ или инымъ путемъ не драли, и все, что выходило изъ предловъ насилія и неправды, онъ въ глубин души считалъ хорошимъ, но неестественнымъ.
Михайло, изучившій его до малйшихъ подробностей, съ изумленіемъ спрашивалъ себя, какъ и для чего такой человкъ существуетъ? Самъ онъ понемногу сталъ выходить изъ того душевнаго оцпеннія, которое овладло имъ здсь. А одинъ довольно незначительный случай окончательно привелъ его въ чувство. Однажды приказчикъ во время работы разговаривалъ съ господиномъ, котораго рабочіе называли омичемъ, произнося это имя съ величайшимъ уваженіемъ, хотя это имя носилъ простой слесарь… Михайло и раньше много слышалъ объ этомъ замчательномъ человк, имвшемъ на него впослдствіи такое огромное вліяніе, и теперь, увидавъ его, бросилъ работу, облокотился на груду кирпичей и пристально вглядывался въ барина (иначе нельзя было, судя по наружности, назвать омича); какое-то глубокое раздумье и вмст жгучая тоска охватила его, когда онъ такъ стоялъ. Но вдругъ приказчикъ набросился на него.
— Ты что стоишь? Дла нтъ у тебя? Пошелъ работать, негодяй! — закричалъ приказчикъ, ни подозрвая, съ кмъ иметъ дло.
Михайло вздрогнулъ всмъ тломъ, поблднлъ и моментально очутился подл самаго носа приказчика.
— Ты что сказалъ? — спросилъ онъ тихо.
Приказчикъ растерялся.
— Иди на работу, сказалъ я…
Приказчику показалось, что Михайло сейчасъ схватитъ его и броситъ въ яму, подл которой они стояли; онъ въ замшательств попятился, испуганный зловщимъ лицомъ Михайлы.
— Ну, смотри… впередъ языкъ держи за зубами! — проговорилъ тихо послдній и пошелъ на свое мсто, провожаемый взглядомъ омича, которымъ омичъ какъ бы спрашивалъ: кто такой этотъ гордый оборванецъ?
Вотъ этотъ случай и вывелъ Михайлу изъ оцпеннія. Въ первую минуту имъ овладлъ страхъ. «Боже мой! да гд же я? куда попалъ?» — спрашивалъ онъ себя. Затмъ онъ быстро составилъ ршеніе — убжать отсюда, дождавшись субботняго разсчета. На своихъ товарищей онъ вдругъ взглянулъ со страшною злобой, а Исая видть не могъ. Въ этотъ же день онъ нашелъ предлогъ выпустить цлый зарядъ злобы.
Это было уже въ то время, когда они лежали, приготовляясь уснуть. Исай по какому-то поводу сталъ ругать Пузырева и жаловался, что ему плохо жить тутъ.
— Ну, я этого не замчаю что-то… теб везд отлично! возразилъ Михайло изъ-подъ рогожи.
— Однако же… есть же мста лучше и есть хуже… какое же сравненіе! — продолжалъ Исай, громко звая, изъ-подъ рогожи. Онъ не подозрвалъ, какая злоба бьется подъ сосднею рогожей.
— Да ты зачмъ ушелъ изъ деревни-то? — вдругъ отрывисто спросилъ Михайло.