Снизу вверх
Шрифт:
— Денегъ у меня не было.
— Но разв ты не зналъ, что чужія деньги берешь?
Молчаніе.
— Зачмъ ты ушелъ изъ деревни?
— Ничего у меня не было тамъ.
— А зачмъ въ городъ пришелъ?
— Чтобы денегъ получить.
Деньги — съ начала до конца.
На предложеніе сказать что-нибудь въ свое оправданіе, онъ повторилъ, что „ничего не иметъ въ своей жизни, оттого и получилъ съ Мартынова“.
И замолчалъ.
Лукова осудили, но Михайло былъ оправданъ. Присяжные сжалились надъ нимъ. Ихъ поразили его слова, что «онъ ничего не иметъ въ своей жизни». Они увидали передъ собою голаго человка. Но Михайло былъ голъ и внутри. Правда, совсть, руководящія чувства и мысли, ничего онъ не взялъ изъ деревни, гд живутъ же чмъ-нибудь люди… У него вмсто всего были деньги. Въ нихъ заключалось для него все — цль, причина, побужденіе жить. Для того онъ и пришелъ
Это чувство жизненной пустоты владло имъ во все время процесса, оно же нахлынуло на него и тогда, когда посл суда его выпустили изъ тюрьмы на улицу. Онъ остановился посреди городской улицы и пощупалъ свой карманъ. Въ немъ, разумется, не было ни гроша. Осязательно убдившись въ томъ, онъ сразу упалъ духомъ, потому что на самомъ дл, вмсто души, у него вислъ карманъ, и этотъ карманъ теперь былъ пустъ.
III
Рабъ
Каждый разъ, въ извстное время, изъ деревень идетъ въ большіе города народъ съ цлью получить денегъ какъ можно больше. Одни идутъ на заводы, другіе — въ трактиры, третьи — въ чернорабочіе, кто куда успетъ. Половина этого народа, однако, всегда пропадаетъ зря. Никто изъ нихъ, идя въ городъ за деньгами, не знаетъ, какимъ образовъ онъ возьметъ ихъ; знаетъ только, что взять непремнно надо, не столько для себя, сколько для той самой деревни, откуда онъ вышелъ, и гд у отца одного вотъ-вотъ ужь корову хотятъ отнять, ужь хватились за рога и за хвостъ тянутъ въ разныя стороны за долги, надо спасать, и для этого надо взять въ город денегъ, иначе корова пропадетъ; у другого дома остался братъ и этому брату плохо, если не взять денегъ, то брата поминай какъ звали. У третьяго, у четвертаго, у пятаго и у всхъ вообще идущихъ въ городъ осталась въ деревн какая-нибудь пропасть, которую надо пополнять деньгами. Наконецъ, и сами эти идущіе въ городъ такъ наголодались, что нтъ больше силъ терпть… И вотъ гд пропадаетъ много народа! Вс мысли его такъ сосредоточены на получк во что бы то ни стало денегъ, что онъ не разбираетъ уже способовъ; оттого и въ острогъ попадаютъ, сидятъ тамъ, судятся, возбуждая недоумніе и въ судьяхъ, и въ публик. Изъ разбирательства дла по большей части оказывается, что никакой злой воли вотъ въ этомъ лохматомъ парн нтъ и не было, когда онъ учинилъ мошенничество или кражу, или другое какое незаконное дяніе; у него, напротивъ, было самое мирное намреніе: купить что слдуетъ, а оставшіяся деньги послать въ деревню для спасенія отца, брата, дда. А мошенничество онъ совершилъ потому собственно, что, кром этого намренія, у него никакихъ побочныхъ соображеній, во время мошеннической получки денегъ, не было.
Приблизительно такое же приключеніе испыталъ Михайло Лунинъ. Пришелъ онъ въ городъ за деньгами. Но деньги зря не валяются. Наконецъ, онъ наткнулся на предпріятіе, общавшее большую получку денегъ, и, ни о чемъ не думая, выполнилъ его… А посл этого попалъ въ острогъ и сидлъ тамъ. Потомъ судился, но на суд обнаружилъ полную свою душевную наготу, былъ понятъ, оправданъ и пущенъ на волю… Все это произошло съ нимъ такъ, какъ съ тысячами другихъ деревенскихъ юношей. Но только дальнйшая судьба его была не похожа на судьбу другихъ. Т, другіе, погибали, а онъ продолжалъ рости; острогъ, гд онъ сидлъ, не развратилъ его, а только ужаснулъ и перевернулъ вс его мысли. Отъ всхъ, кто потомъ зналъ его и любилъ, онъ долго скрывалъ эту мрачную тайну своей жизни; и долго ужасъ и стыдъ нападали на него, лишь только ему приходилъ на память этотъ темный эпизодъ его жизни.
Такой же ужасъ овладлъ имъ и тотчасъ посл того, какъ онъ, очутившись на улиц, среди толпы людей, изумленно оглядывался по сторонамъ, не ршаясь сдлать шагу отъ зданія суда. Невдомый раньше его дикой натур страхъ всецло завладлъ имъ. Онъ стоялъ, прижавшись къ стн, и испуганно смотрлъ на проходящихъ. Ему казалось, что нкоторые изъ нихъ презрительно оглядывали его, а на ихъ устахъ, казалось ему, было написано: мошенникъ! Онъ упалъ духомъ. Неужели онъ — мошенникъ и такимъ останется навсегда?
Но все-таки черезъ нкоторое время онъ пошелъ, самъ не зная куда. У него ничего опредленнаго не было въ виду кром какого-то смутнаго желанія вырваться откуда-то… Нтъ ощущенія боле страннаго, нежели эта внутренняя пустота, въ особенности когда она поселяется въ здоровомъ, молодомъ тл; Михайло чувствовалъ, что тло его хочетъ распасться, развалиться на куски, лишенные внутренняго содержанія и поддержки, оно казалось ему страшно тяжелымъ, и онъ съ усиліемъ тащилъ его вдоль улицъ.
Но все-таки онъ шелъ, тихо, тяжело и безъ цли. Такъ онъ прошелъ площадь, множество улицъ, весь городъ, вышелъ за
— Господи! да что мн нужно?
Ибо онъ дйствительно не зналъ, что надо ему. Изъ деревни онъ убжалъ затмъ, чтобы нажить много денегъ, по крайней мр, самъ думалъ, что за этимъ… Теперь же онъ не понималъ, зачмъ ему деньги? Деньги? но за нихъ, пожалуй, влопаешься въ какую-нибудь подлость. Хлбъ? но хлба везд можно достать. Что же надо ему, деревенскому юнош, рабочему человку, одаренному какою-то необычною жаждой борьбы съ чмъ-то, гонимому какою-то силой, нигд не дававшей ему покоя? И вотъ все существо Михайлы проникнуто было вопросомъ: чего же ему надо? Онъ для чего-то убжалъ изъ деревни, ищетъ что то, ловитъ какую-то вещь — и самъ не знаетъ, что кто такое?… Но только не деньги.
Городской шумъ не доходилъ до него; городъ былъ скрытъ отъ его глазъ, только на неб стоялъ дымъ съ пылью, обозначавшій мсто, гд онъ раскинулся. Мсто было пустынное, песчаный берегъ рки, песчаные бугры далеко по всему берегу, кирпичные сараи, едва поднимавшіеся надъ землею, — вотъ все, что окружало Михайлу. Справа отъ него спускалась внизъ къ рк дорога, проторенная лошадьми, ходившими на водопой, и водовозами, но и на этой дорог долгое время никто не показывался. Михайл стало жутко. Одиночество смутило его, наконецъ… А прежде онъ жаждалъ везд быть одинъ, и вс люди были для него чужими, подозрительными… Въ эту минуту онъ радъ былъ бы всякому существу.
Существо это, къ радости Михайлы, показалось въ образ водовоза, сидвшаго на бочк. Такъ какъ водовозъ весь былъ вымазанъ глиной, вплоть до ушей, то Михайло заключилъ изъ этого, что онъ работаетъ на кирпичныхъ сараяхъ, что сейчасъ же подтвердилось. Водовозъ, между тмъ, захалъ въ воду, слзъ съ бочки, слъ на песокъ и неторопливо сталъ вертть изъ газеты сигарку, посл чего закурилъ ее и сталъ плевать въ воду, наблюдая, куда теченіе уноситъ его слюни. Михайлу онъ замтилъ, но, занятый своимъ дломъ, долго не поворачивалъ къ нему головы.
Наконецъ, выкуривъ сигару до корня и не вставая съ мста, онъ спросилъ юношу лнивйшимъ тономъ:
— Безъ работы, должно, находишься?
— А ты почемъ знаешь? — возразилъ Михайло угрюмо.
— Да ужь видно гуся сразу… небось изъ деревни?
— Изъ деревни. А что?
— Да такъ… Знаю самъ — денегъ нтъ, жрать нечего, отецъ съ матерью да съ ребятами воютъ, ну, и побжалъ въ городъ за счастьемъ. А, между прочимъ, въ город-то сразу счастья не даютъ, особливо который ежели не понимаетъ, гд его искать… Знаю все! Я самъ, братъ, изъ деревни. Только ужь я давно. Сначала уходилъ въ городъ по зимамъ, а на лто домой — убираться. Бгалъ, бгалъ я такъ изъ деревни въ городъ, изъ города въ деревню и поршилъ, потому зря только ноги обиваешь. Прибжишь зимой въ городъ — тутъ нтъ ничего! Прибжишь лтомъ въ деревню — тамъ нтъ ничего! Взялъ, да и прекратилъ съ хозяйствомъ, привезъ сюда жену, ребятъ, разсовалъ всхъ кого куды: двочку въ трактиръ въ судомойки, мальчишку въ трактиръ на побгушки, жена при мн, я самъ у Пузырева, который что прикажетъ, то и длаю… Идодъ, однако, хорошій!
— Это какой идолъ? — спросилъ Михайло.
— Да хозяинъ нашъ, Пузыревъ. Я у него все одно, какъ домашній. Теперь онъ на меня озлился и я вотъ воду таскаю.
— Сколько же получаешь?
— Всяко. У насъ съ нимъ безъ ряды, — говорю теб, я у него какъ домашній… Оно бы ничего и въ водовозахъ, да кормитъ, жидъ, по-свиному, чисто какъ мы животныя какія безчестныя… Оно и это ничего бы, да безпокоитъ.
Говоря этой водовозъ лниво повернулся на другой бокъ, лицомъ къ Михайл, и сталъ ковырять пальцемъ песокъ. О вод онъ, повидимому, забылъ и радъ былъ случаю высказать свои размышленія.
— А было счастье и у меня, — продолжалъ онъ, не дожидаясь возраженій со стороны Михайлы, — само пришло, и держалъ я его вотъ этими самыми руками, да дуракъ я, не умлъ опредлить его въ дло… Случились разъ у меня деньги, какъ я ихъ получилъ — незачмъ это разсказывать, только врно — получилъ и въ карманъ положилъ, да толку-то не вышло. Кабы тогда путемъ разсудить, такъ былъ бы человкъ, а то теперь свинья свиньей, все равно, какъ оселъ какой живешь безпокойно. Если бы тогда я не зашелъ отъ глупости въ трактиръ, да не сталъ бы по головамъ бутылками здить, то ужь теперь бы я вонъ куды поднялся, теперь бы у меня, можетъ, домъ каменный былъ — вотъ бы куды я хватилъ! Нын же вотъ какъ свинья, безъ жалованья, мъ грязь, сплю въ грязи, отдыху мало. А потому, что дуракъ…