Снизу вверх

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

— Какъ же это ты выпустилъ деньги? — равнодушно спросилъ Михайло.

— Какъ выпустилъ? Выпустилъ даже очень просто, все одно, какъ пухъ изъ перины, самъ даже почесть не понимаю, какъ, куда, зачмъ… Какъ только, видишь-ли, получилъ я эдакую кучу денегъ и сталъ, братецъ ты мой, самъ не свой! Замсто того, чтобы радоваться тихимъ манеромъ, а я самъ не свой сдлался, робость на меня напала или какъ бы затменіе… Сижу я у себя на квартир, щупаю карманъ и не знаю, куда мн дваться съ ними. Денегъ сразу много пришло, а я не знаю, дуракъ, что съ ними длать, куда двать, съ чего начать… Хоть убей — не понимаю! Сижу я эдакъ дома и, напримръ, не понимаю. И потомъ вышелъ на дворъ — тоже ничего не понимаю. Пошелъ ходить по улицамъ, а самъ чую, что я какъ оглашенный какой. Прежде, бывало, получишь копйку и напередъ знаешь, куда ее опредлить. А тутъ въ карман лежитъ

куча, а двать ее некуда. Понимаешь, некуда мн ее двать, ни къ чему мн она, ничего не знаю я, въ какой оборотъ ее пустить… Ходилъ-ходилъ я по улицамъ въ эдакомъ непониманіи и зашелъ въ лавку. Не то, чтобы требовалось вещь какую купить, а такъ, чтобы купить хоть для первоначалу что-нибудь. Увидлъ въ лавк шапки и купилъ… даже дв цлыхъ — одну бобровую, другую баранью, а зачмъ — не знаю. Почему двадцать цлковыхъ у меня вылетло — не понимаю… Вышелъ я опять на улицу, старую шапченку засунулъ въ карманъ, бобровую надлъ на голову, а баранью держу въ рукахъ и опять думаю, куды бы мн еще деньги опредлить? Увидалъ я тутъ трактиръ и обрадовался; дай, думаю, во всю свою жизнь въ первый разъ попью, покушаю, какъ прочіе хорошіе люди. Зашелъ. Трактиръ чистый, половые какъ господа, а я слъ за столъ и смотрю твердо, потому что съ деньгами съ какою хошь рожей поглянешься. Приказалъ я принести порцію котлетовъ, а пока чай. Попилъ чаю, сахаръ весь сълъ, и принесли мн порцію. Сълъ я ее мигомъ — мало, подавай еще! Подали еще — мало! Принесли третью порцію и тогда я насытился. Посл того веллъ принести пива цлую дюжину бутылокъ и пью. Сижу я за бутылками, словно за заборомъ какимъ, и посматриваю на всхъ хладнокровно… Но одинъ половой, вижу, все что-то хихикаетъ про себя; какъ взглянетъ на меня, такъ и захихикаетъ. А въ голов у меня ужь шумъ пошелъ. Осердился я гнвно на этого подлеца и кричу ему: «Ты что, противная образина, насмхаешься надо мной?» Онъ смется, а я давай его честить… Поднялъ такой шумъ, что и Боже упаси! Вс постители оборотились ко мн; А я все ругаюсь. Половой подходитъ ко мн и такъ вжливо говоритъ: «Вы, говоритъ, господинъ, пришли въ хорошее мсто, такъ не извольте вести себя какъ свинья, а не то я пошлю за полиціей»… Ну, тутъ я ужь совсмъ пошелъ въ рукопашную, схватилъ бутылку съ пивомъ и пустилъ ему въ голову… Шумъ, свистъ, полиція!… Стали меня приступомъ брать, а я стою, держу въ рукахъ по бутылк, да пивомъ-то ихъ по всмъ частямъ… Однако, положили меня, и тутъ ужь я не помню, что мн говорили, а, должно быть, ничего не говорили, а били только. Опамятовался я ужь только на другое утро въ кутузк. Первымъ дломъ — хвать въ карманъ, а денегъ ужь нтъ! Вотъ когда я въ себя пришелъ и вотъ тутъ только понялъ, какъ глупо все набезобразилъ… Мн хоть бы деньги-то жен отдать, а я вонъ куды!… Жалко мн стало денегъ. Голова болитъ, лежу весь больной, въ горл пересохло, пить такъ хочется, а тутъ меня скоро вытолкали на улицу, и сталъ я опять такая же бдная свинья, какъ словно у меня и денегъ никогда не было! Я заплакалъ…

— Вс деньги дочиста пропали? — спросилъ Михайло.

— Вс. Должно быть, половой-то этотъ и вытащилъ, какъ меня повалили… Да, конечно, самъ виноватъ!

— Видно, мысли-то у тебя никакой не было, — задумчиво замтилъ Михайло.

— Это ты врно. Окромя разв вотъ этихъ шапокъ… а то больше и мыслей у меня не было… да и шапокъ-то не отыскалось!

— И шапки пропали?

— Пропали. Кабы знать, такъ хоть бы шапки-то отнести домой… А то вотъ теперь вози воду… Эхъ, ты, вислоухій, что пригорюнился? — закричалъ вдругъ дловымъ тономъ водовозъ, обращаясь къ покорно стоявшей въ вод лошади, и принялся наливать бочку.

— Какъ же теперь… живешь? — полюбопытствовалъ Михайло.

— Плохо… Пузыревъ, идолъ-то мой, разжаловалъ вишь меня. Я у него кучеромъ былъ, чуть даже въ прикащики къ нему не попалъ, да онъ вотъ взялъ, да и свергнулъ меня въ водовозы…

— За что же?

— За все. Онъ что хочетъ, то и длаетъ со мной. Да, надо какъ ни то упросить его, чтобы получше мстечко далъ… скучно воду-то возить.

— Ты что же сидишь… разв не побранитъ хозяинъ? — спросилъ Михайло.

— Ничего, лшій съ нимъ! Нельзя ужь и отдохнуть? Наплевать! — говорилъ лниво водовозъ.

Онъ налилъ бочку и выхалъ изъ воды. Михайло вспомнилъ, что сейчасъ онъ останется одинъ, безъ пріюта, безъ цли, съ отшибленными руками, опустившійся. Но водовозъ какъ будто угадалъ его состояніе.

— А ты, парень, иди къ намъ на работу, — сказалъ онъ.

— Ты же говоришь, что у васъ плохо?

— Гд же лучше-то? По крайности кусокъ хлба.

— Да

вдь ты самъ говоришь, что хозяинъ вашъ — идолъ?

— Конешно, идолъ… притсняетъ… Но онъ ничего. Ежели ему хорошенько услужить, онъ помнитъ…

Михайло съ какимъ то недоумніемъ замолчалъ, всталъ съ мста и отправился вслдъ за водовозомъ по направленію къ кирпичнымъ сараямъ. Ему было все равно, лишь бы не остаться наедин съ собой. Дорогой они ближе познакомились. Михайло, во-первыхъ, узналъ, что водовоза зовутъ Исаемъ; во-вторыхъ, этотъ Исай живетъ теперь подъ открытымъ небомъ, находясь день и ночь подл сараевъ, а по окончаніи кирпичнаго сезона переберется съ женой на дворъ хозяина, который помилуетъ его и дастъ ему боле радостное мстечко.

Скоро они пришли къ сараямъ. Произошла сцена, чрезвычайно удивившая Михайлу. Исай, вроятно, думалъ, что хозяинъ въ этотъ день не явится на мсто работъ, и безъ опасенія провелъ на берегу цлый часъ въ разговорахъ. Но случилось иначе. Едва онъ остановился съ бочкой, какъ наткнулся на хозяина. Послдній набросился на него съ ругательствами. «Гд ты былъ? Тебя тутъ ждутъ, подлеца, а ты и ухомъ не ведешь! Куды ты провалился, безсовстный?» Долго бушевалъ хозяинъ и привелъ въ такое замшательство Исая, что послдній, какъ взялъ въ руку черпакъ, такъ и застылъ съ нимъ. «Что же всталъ истуканомъ? Выливай, дуракъ, воду, да пошелъ опять скорй!» закричалъ хозяинъ. Это вывело Исая изъ столбняка. Онъ живо вычерпалъ воду въ яму, бормоча что-то подъ носъ себ, врод того, что, молъ, не птица же онъ съ крыльями, чтобы такъ скоро летать, слъ поспшно на бочку и что есть духу поскакалъ за новою водой, — только бочка загремла… куда и равнодушіе двалось.

У Михайлы этотъ день пропалъ даромъ. Безъ хозяина, который сейчасъ же ухалъ посл острастки, онъ не могъ подрядиться на работу, а пока ходилъ въ городъ, въ домъ Пузырева, пока ждалъ его, а потомъ торговался, наступилъ уже вечеръ.

Но ночь онъ провелъ уже на мст. Исай обязательно указалъ ему голую землю, гд онъ можетъ лечь, и пучекъ соломы, который онъ можетъ употребить въ качеств подушки. Михайло такъ и сдлалъ: подложилъ соломы подъ голову и легъ на землю, прикрывшись кулемъ. Онъ вскочилъ чуть свтъ, не попадая зубъ на зубъ отъ утренняго холода, проникшаго его до мозга костей. Въ слдующія ночи онъ, впрочемъ, лучше приспособился, хотя и продолжалъ спать на чистомъ воздух.

На другой день онъ вмст съ другими принялся за дланіе кирпичей. Способы были такіе первобытные, что онъ въ два дня постигъ все, относящееся къ кирпичамъ. Сперва мсятъ глину ногами, руками и лопатами — это онъ выучился, потомъ длятъ на меньшія кучи глину и еще разъ мсятъ; потомъ берутъ руками комокъ липкой глины, шлепаютъ его въ станокъ, притаптываютъ ногами и приглаживаютъ съ помощью лопатъ и воды — и кирпичъ готовъ.

Слдующіе уже дни Михайло велъ такую несложную жизнь, что потомъ никакъ не въ состояніи былъ припомнить ни одного событія, которое раздляло бы одинъ день отъ другого. Рано по утру онъ работалъ. Въ восемь или девять часовъ — завтракъ изъ хлба и квасу. Потомъ опять работа. Въ часъ дня — обдъ изъ хлба, изъ каши съ рыбой или съ солониной, или съ саломъ. Потомъ опять работа. Въ девять часовъ — ужинъ изъ хлба и изъ каши, на этотъ разъ безъ рыбы, безъ сала и безъ солонины.

Черезъ недлю, въ день разсчета, Михаилу обсчитали на двадцать копекъ. Въ эту первую недлю онъ протестовалъ, сверкая глазами. Но въ слдующую недлю онъ только удивился, что его обсчитали на двадцать пять копкъ. А на третью недлю онъ уже молчалъ, равнодушно смотря на ладонь, гд лежали деньги. Среда, куда онъ попалъ, неумолимо дйствовала. Между работниками были мщане изъ города, крестьяне изъ деревень и бабы обоихъ сословій. Но вся эта огромная куча людей молчала, равнодушная, холодная, потерявшая даже охоту выражать свои нужды. Обдъ былъ тухлый — ли. Въ субботу обсчитывали — острили. «У тебя сколько нынче уперли?» — лниво спрашиваетъ одинъ. — «Тридцать», равнодушно отвчаетъ другой. — «А у меня даже съ карманомъ… вотъ посмотри, кармана-то нту, оторвали, черти!» Смхъ.

Михайло длалъ такъ, какъ длали другіе. Онъ, не сознавая этого, незамтно опускался куда-то глубоко внизъ. Никакой своей мысли въ это время у него не появлялось: онъ думалъ настолько, насколько это нужно было, чтобы не принять кирпичи за дерево или чтобы не прикрыться, вмсто рогожи, кирпичами. Онъ мсилъ глину, лъ рыбу «съ духомъ», спалъ среди природы, какъ вс прочіе товарищи, въ конц недли шелъ за разсчетомъ, подставлялъ ладонь, получалъ, какъ прочіе, молчалъ и имлъ угрюмый видъ, какъ вс, и опустился на самое дно равнодушія, какъ вс окружающіе.