Снизу вверх
Шрифт:
— Ушелъ-то? Ушелъ, потому что — ну ее къ ляду!
— Да отчего же все-таки? Любопытно вдь послушать!
Исай не могъ отвтить на такой простой вопросъ. Говорилъ онъ о какой-то лошади, о какомъ-то мшк съ отрубями, но все-таки не въ состояніи былъ прямо отвтить, отчего онъ ушелъ.
— Часто теб тамъ рубаху-то заворачивали? — спросилъ съ презрніемъ Михайло.
— Да, случалось… какъ всмъ прочіимъ…
— Такъ, можетъ, отъ этого ушелъ?
— Конешно, отъ этого! — обрадовался Исай.
Но Михайло сейчасъ же уличилъ его.
— Да разв здсь теб лучше, ежели каждую недлю у тебя морда разбита, бока переломаны?
Исай не могъ возразить, хотя что-то бормоталъ подъ рогожей.
—
— Какъ обыкновенно, по обычаю — отъ Миколы ужь не было своего хлба. Бгалъ къ этому же Пузыреву. Митрію Иванычу, — онъ въ ту пору хлба у барина снималъ въ ренду… Иной разъ давалъ, иной разъ прогонялъ — ну, тогда, точно, кушать нечего было.
— Такъ, можетъ, отъ этого ушелъ?
— Вотъ, вотъ! Отъ этого самаго, отъ недостатка! — обрадовался было Исай, но Михайло снова приперъ его къ стн.
— Ну, а здсь-то какое для тебя удовольствіе? Денегъ у тебя нтъ, въ пищ ты на собачьемъ положеніи, утромъ тебя десятникъ пнетъ ногой, какъ подлеца какого, ругаетъ тебя Пузыревъ, какъ свою лошадь. Жену ты не кормишь, дтей раскидалъ, значитъ, ты и самъ не знаешь, зачмъ ты сюда пришелъ и чего ты ищешь? Эхъ, ты, Исай, Исай! — сказалъ со злобнымъ смхомъ Михайло и далеко отбросилъ отъ себя куль, которымъ былъ прикрытъ.
— По-моему, теб везд плохо. Ты самъ лучшаго-то не желаешь… Когда тебя обидитъ Пузыревъ, ты хоть бы къ мировому пошелъ! — продолжилъ Михайло.
— Больно ты ловокъ! Да онъ такого теб страху напуститъ, Пузыревъ-то, что и глазъ некуда будетъ спрятать! Жаловаться… это мы сами понимаемъ, да нельзя, хуже себ сдлаешь! — возразилъ горячо Исай, высовывая голову изъ-подъ рогожи.
— Чмъ же хуже?
— А тмъ и хуже, что онъ тебя, смутьяна, въ одинъ моментъ прогонитъ!
— Ну, и прогонитъ, а ты ищи лучшаго.
— Чего? Куда? — горячо возразилъ Исай, потомъ жалобно проговорилъ: — Нтъ, Мишенька, нашего-то брата нжно нигд по спин не гладятъ — сдлай одолженіе! Онъ теб такого мирового подпуститъ, что по гробъ жизни…
Михайло окончательно вышелъ изъ себя. Въ немъ проснулась прежняя дикость.
— Эхъ, вы, крпостные! — вскричалъ онъ. — Отъ васъ, отъ чертей, и всмъ-то жить худо, потому что вы сами не желаете хорошаго себ… Набьетъ, идолъ, брюхо свое соломой — и доволенъ, больше не требуется, сытъ! Дерутъ его, какъ мерина, а у него хоть бы стыдъ былъ — ничего!… Что ему, идолу, когда онъ съ измалтства привыкъ, чтобы драли его по заду? Вотъ Пузыревъ ужь на что, и тотъ покрикиваетъ. Жаловаться на него — какъ же можно? Господинъ! Осерчаетъ! А этотъ самый господинъ еще и лицо-то не усплъ умыть, еще пахнетъ отъ него мужикомъ, а онъ ужь ломается, кричитъ, обсчитываетъ, пхаетъ ногой въ бокъ… Да и какъ-же ему не ломаться, коли онъ видитъ крпостныхъ истукановъ? Эхъ, ты, рабъ! А тоже жалуешься, что плохо!… Да что же теб плохо, когда ты не имешь понятія, что хорошо, что плохо, что радость, что пиво, что счастье, что битье по заду… когда ты не различаешь хлба отъ соломы, — чего же теб нужно? Нтъ, если бы ты самъ хотлъ хорошее, понималъ бы, что есть хорошее, стыдился бы худого, такъ никто бы не смлъ ломаться надъ тобой. Кто же меня приневолитъ длать, когда я скажу: не хочу!
Исай, слушая эту пальбу по немъ, даже слъ, выкарабкавшись изъ-подъ рогожи. Но онъ не столько осердился, сколько былъ оглушенъ, пораженный взрывомъ злобы, съ которой говорилъ Михайло.
— Больно ты прытокъ! — замтилъ Исай нершительно.
— Только отъ васъ и услышишь: «больно прытокъ, больно ловокъ!» Васъ по ушамъ бьютъ, а для васъ ничего… У васъ нтъ понятія, что вы — животныя, а не то что люди, которые, напримръ, не позволятъ ломаться, не станутъ жрать солому… Отъ васъ, отъ подобныхъ истукановъ, и всмъ-то на свт больно жить, не глядлъ
— Да ты мн что проповдь-то читаешь, Мишка? Что ты меня учишь? — сказалъ удивленно Исай, не зная, сердиться ему или плюнуть.
— Очень мн надо учить! Васъ, дураковъ, и такъ учатъ! А мн все равно. Я вотъ взялъ, да и пошелъ, а вы оставайтесь тутъ, чортъ съ вами!
Исай, наконецъ, осердился.
— Я теб вотъ какъ дамъ по боку! — сказалъ онъ вдругъ съ угрожающимъ видомъ, но довольно лниво.
Михайло въ отвтъ на это съ презрніемъ плюнулъ, всталъ съ мста и легъ на другое, далеко отъ Исая. Онъ такъ былъ озлобленъ (злобой у него всегда начинался какой-нибудь переворотъ въ душ), что ему, конечно, и въ голову не могло придти, что въ эту же ночь онъ раскается въ словахъ своихъ, и ему будетъ жалко Исая.
Это было уже далеко за полночь. Отойдя отъ Исая, Михайло легъ на землю и надялся проспать до утра. Но ночь выпала холодная — истекалъ августъ. Къ утру готовился морозъ. Воздухъ похолодлъ; сырость проникла во вс щели ветхой одежды Михайлы. Онъ прозябъ. Ноги, руки, все тло его дрожало. Не будучи въ состояніи больше лежать да земл, онъ вскочилъ на ноги и принялся топать, чтобы отогрться. Ночь была темная. Ни одной звздочки на неб. По земл стлался туманъ, а когда на восток забрезжилъ свтъ, туманъ сдлался еще гуще; онъ, казалось, выходилъ изъ всхъ поръ земли и носился надъ полями, тихо передвигаясь; въ одномъ мст онъ скучивался густыми клубами, въ другомъ разрывался на клочья. Въ двухъ шагахъ ничего не было видно. Михайло нсколько разъ спотыкался о груду кирпичей или о тла спавшихъ своихъ товарищей. Но весь продрогшій, онъ все-таки ходилъ, стараясь только не наступить кому-нибудь на голову, и вглядывался въ лица рабочихъ. Вс они спали, и тишина стояла мертвая. Позы были самыя разнообразныя. Одинъ лежалъ на спин, раскинувъ руки и ноги въ разныя стороны, какъ будто распятый; другой лежалъ ничкомъ, уткнувъ лицо въ землю, какъ будто убитый нанесеннымъ сзади ударомъ; третій спряталъ, половину тла подъ кучу какого-то хлама, выставивъ наружу только ноги; многіе свернулись клубкомъ, но многіе были совершенно раскрыты. Ихъ, повидимому, не могъ пробудить ни холодъ, ни сырость, покрывавшая въ вид серебристой росы ихъ волосы и рубахи; они спали непробудно; устали, бдняки, за день, умаялись. Подъ ними была холодная глина, надъ ними носился туманъ, окутывавшій ихъ, какъ одинъ огромный общій саванъ, а они лежали, какъ мертвые, убятые…
Это именно пришло въ голову Михайл, когда онъ смотрлъ на тла товарищей, казавшіяся ему трупами, безпорядочно валявшимися на пространств полсотни саженей. Ему стало непріятно, не по себ, посреди этой мертвой площади, гд не раздавалось ни одного человческаго звука. Онъ поспшно выбрался со спальной площади и вошелъ въ одинъ изъ сараевъ. Къ его удивленію, тамъ ярко горла обжигальная печь, а передъ печью сидлъ и грлся Исай. Михайло подслъ къ нему и тоже сталъ отогрваться. Они молчали. Исай сидлъ и глядлъ во вс глаза на пылающее пламя. На лиц его играли свтъ и тни. Онъ, повидимому, глубоко задумался, по крайней мр, не обращалъ вниманія на то, что съ его плечъ свалился полушубокъ, подъ которымъ днемъ скрывалась необыкновенно-дырявая рубаха, какъ ршето. Смотря на это ршето, Михайло пожаллъ Исая.
— А ты, братъ Михайло, обидлъ меня давеча… больно обидлъ! — сказалъ вдругъ Исай.
— Я что же?… Я жалючи, — возразилъ печально Михайло, смущенный.
— Жалючи — это ничего… за это спасибо. А все же неправильно ты обижалъ меня. А потому неправильно, что я — человкъ кроткій, отъ самаго отъ роду боюсь, т.-е. бда какъ боюсь всего…
— Кого же ты боишься? — съ удивленіемъ спросилъ Михайло.
— Всхъ. Только своего брата мужика не опасаюсь, а то всхъ…
— И Пузырева, стало быть?