Снизу вверх

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

омичъ это видлъ, хотя и не понималъ. Ему сдлалось какъ-то даже досадно на человка, который способенъ своимъ видомъ все отравить. Онъ не допрашивалъ Мишу, зная, что послдній ничего не скажетъ, и оба молчали. омичъ благодарнымъ взглядомъ обводилъ широкое пространство подъ нимъ, а Миша лежалъ внизъ лицомъ.

Но вдругъ онъ приподнялъ голову.

— А вдь они, омичъ, тамъ на дн, - проговорилъ онъ мрачно.

— Кто они? — омичъ удивился, не подозрвая, о комъ говоритъ его товарищъ.

— Вс. Я вотъ здсь на свобод лежу, а они тамъ на дн, гд темно и холодно. Боже мой, какая скука! Тамъ темно и холодно,

но и мн, хотя и свтло, но также холодно. И вдобавокъ скучно до смерти! Неужели вс образованные люди чувствуютъ себя такъ, какъ я? Вдь это адъ, омичъ!… А я чувствую вотъ что: стою я, будто, на высокой скал, залитой солнечными лучами, а рядомъ со мной зіяетъ глубокая, бездонная пропасть… И со дна этой пропасти я слышу гулъ голосовъ. Я не могу разобрать, что голоса говорятъ, и самихъ людей не вижу, потому что эти люди на самомъ дн пропасти, а пропасть бездонная, и надъ ней носится мгла, сквозь которую мой взглядъ не можетъ пробиться. Но я слышу ясно голоса, иногда стоны, иногда грубый хохотъ и вчный, невнятный гулъ… И я думаю: неужели тамъ, на дн пропасти, закрытой мглой, можно жить и какъ я самъ могъ оттуда попасть на вершину? Сначала, впрочемъ, я чувствую въ себ полное удовлетвореніе; я радуюсь и горжусь, что я стою на скал, а не тамъ, на дн пропасти, закрытой мглой. Но вслдъ затмъ я чувствую не то стыдъ, не то досаду… почему же я одинъ стою на этой скал, и за мной не идутъ изъ черной пропасти другіе люди? Неужели я, взобравшись на скалу, добился только отчаянной скуки? Неужели изъ-за этого стоило карабкаться вверхъ? Пусть меня обливаетъ солнце, а глаза мои могутъ видть безконечную даль, пусть чистый воздухъ врывается въ мою грудь, но зачмъ мн все это, когда я не могу всмъ этимъ подлиться съ тми, которые тамъ, въ пропасти?… А вдь только то намъ дорого, чмъ мы можемъ по своему произволу подлиться. Если намъ не съ кмъ раздлить хлбъ, который мы димъ, онъ опротиветъ намъ и встанетъ поперекъ горла; если намъ некому высказать нашу мысль, она отравитъ насъ, убьетъ самозараженіемъ. И я пересталъ цнить то, чего добился: солнце, сначала такое лучезарное, теперь только непріятно ржетъ мн глаза, а безконечную даль я совсмъ перестаю видть. Напротивъ, мои глаза обращены внизъ, въ темную пропасть, откуда слышатся родные голоса. Я протягиваю туда руки, я зову оттуда людей, но они меня не слышатъ… И я остался одинъ, вчно одинъ!… Зачмъ мн стоять на этой скал, зачмъ мн свтъ, теплота, чистый воздухъ, далекій видъ, если я одинъ? Люди вс тамъ, въ пропасти, и мн некому сказать слова, не съ кмъ подлиться мыслью, некому чего-нибудь дать… Я одинъ, безъ людей, на пустой вершин, и никто моихъ протянутыхъ рукъ не увидитъ, и мой голосъ никто не услышитъ. Я навсегда одинъ. Такъ вотъ зачмъ я лзъ на гору, вотъ чего я добился — одиночества, пустыни и скуки? Боже, какая страшная скука! Я теперь понимаю, почему господа съ такимъ бшенствомъ отыскиваютъ наслажденій… Надо же въ чемъ-нибудь утопить скуку!

омичъ не зналъ, что на это сказать, а Миша совсмъ приподнялся, слъ и пристально глядлъ на товарища. Потомъ вдругъ сказалъ:

— Послушай, омичъ… вдь у меня въ деревн и теперь живутъ отецъ, мать, сестры… А я вотъ здсь и совсмъ забылъ ихъ! — Михайло говорилъ тихо, какъ бы боялся, что извнутри его вырвется крикъ.

— Посылай имъ побольше, — возразилъ омичъ нершительно.

— Да что деньги! —

крикнулъ Михайло, — разв деньгами поможешь? У нихъ темно, а деньги не дадутъ свта!

омичъ чувствовалъ, что надо что-нибудь сказать, но не могъ. Оба нкоторое время молчали, но Миша вдругъ опять сказалъ:

— Знаешь, омичъ… ихъ вдь и теперь скутъ!

— Что же подлаешь, Миша? — возразилъ омичъ, вполн понимая, какъ глупо говоритъ. Онъ замолчалъ. Потомъ, видя, что Михайло не намренъ больше говорить, ибо опять легъ на траву внизъ лицомъ, онъ ласково дотронулся до его головы, лежавшей возл него.

— Пойдемъ, Миша, домой, — проговорилъ онъ. Михайло безъ возраженія поднялся съ земли. Къ удивленію омича, лицо его было совершенно спокойно, только апатично.

Тою же дорогой они пошли обратно. На этотъ разъ спшилъ омичъ, сильно проголодавшійся, а Михайло отставалъ, еле двигаясь, какъ раненый. Но когда они дошли, наконецъ, до первыхъ городскихъ строеній, Михайло поднялъ голову и смотрлъ по сторонамъ, что-то отыскивая глазами. Поравнявшись съ кабакомъ, двери котораго были открыты, онъ вдругъ остановился.

— Войдемъ! — сказалъ онъ, страшно блдный.

омичъ не понялъ.

— Куда? — спросилъ онъ.

— Въ кабакъ! — рзко выговорилъ Михайло.

— Зачмъ?

— Пить…

омичъ счелъ это за шутку.

— Что еще придумаешь!

— Не слушаешь? Ну, такъ я пойду одинъ. Я хочу пить.

Сказавъ это, Михайло Григорьичъ ступилъ на первую ступеньку грязнаго крыльца.

омичъ стоялъ, какъ пораженный громомъ.

— Чего ты, Миша? Богъ съ тобой! Стыдись! — тихо пролепталъ онъ.

Миша вздрогнулъ, посмотрлъ на дверь кабака, посмотрлъ на омича, и вдругъ лицо его облилось кровью. Онъ медленно спустилъ ногу со ступеньки, потомъ рванулся впередъ къ омичу и пошелъ рядомъ съ нимъ. омичъ былъ взволнованъ до глубины души.

А Михайло Григорьичъ, немного погодя, громко и во всю улицу расхохотался, но слишкомъ принужденно.

— А ты подумалъ, что и вправду я?…

Но омичъ пытливо оглядлъ его.

Домой Михайло Григорьичъ пришелъ нездоровый. Паша весь день ухаживала за нимъ, пока онъ не уснулъ нездоровымъ, безпокойнымъ сномъ.

Съ этого дня Михайло Григорьичъ сталъ испытывать хроническій недугъ, борьба съ которымъ иногда уже не по силамъ была ему. Обыкновенно, онъ былъ здоровъ, работалъ на завод, гд скоро для него очистилось мсто механика. Но вдругъ на него находило что-то непонятное, — онъ испытывалъ безпокойство, терялъ аппетитъ, волю, самообладаніе. Тогда, въ чемъ есть, въ рабочей блуз, въ выпачканной машинами фуражк, неумытый, онъ уходилъ на окраины города и направлялся въ первый кабакъ. Его влекло напиться. Но, подходя къ кабаку, онъ колебался, медлилъ, боролся, пока страшнымъ усиліемъ воли не одолвалъ рокового желанія. Иногда случалось, онъ совсмъ войдетъ уже въ кабакъ, велитъ уже подать себ стаканъ водки, но вдругъ скажетъ первому попавшемуся кабацкому завсегдатаю: пей! — а самъ быстро выбжитъ за дверь. Иногда эта непосильная борьба повторялась нсколько разъ въ роковой день, и домой онъ приходилъ измученный, еле живой. Паша узнала все и нжно ухаживала за нимъ. Черезъ нсколько дней онъ поправлялся, работалъ и, попрежнему, гордо смотрлъ. Недугъ возобновлялся черезъ мсяцъ, черезъ два.

1883