Смертельная игра
Шрифт:
— Конечно, я это знаю. Меня интересуют ваши впечатления от нашей последней встречи.
— Я не понимаю, чего вы от меня ждете, доктор Либерман? Вы хотите, чтобы я повторила все слово в слово?
— Нет. Я хочу, чтобы вы просто рассказали мне, что произошло.
— Хорошо. Меня привела сюда сиделка. Вы осмотрели мою руку. Затем мы говорили о том, как я стала работать у Шеллингов. Я рассказала о своем намерении изучать медицину и объяснила, почему хочу учиться здесь, а не в Лондоне.
— Доктор Каннер.
— Его так зовут?
Либерман кивнул:
— А что было дальше?
— Вы разговаривали некоторое время…
— Как долго?
— Наверное… трудно сказать.
— Пять минут, десять? Сколько?
— Достаточно долго для того, чтобы я заснула.
— Больше вы ничего не помните?
— Нет. Наверное, вы подумали, что меня лучше не будить, и попросили перевезти меня в палату.
Либерман ничего не ответил.
— А что… — Мисс Лидгейт заколебалась, и ее голос слегка дрогнул от волнения. — Что-то случилось, доктор Либерман? Что-то, чего я не помню?
— Да, кое-что случилось.
— Что? — Мисс Лидгейт беспокойно заерзала и сжала свою мертвую руку другой, здоровой. — Пожалуйста, скажите.
— Вы сильно разволновались. Это было похоже на припадок.
— И я что-то сделала?
— Вы в самом деле не помните?
— Нет! — Ее голос сорвался на крик, и она закашлялась.
— Вам было очень плохо, и доктор Каннер подошел помочь вам. Вас тошнило, и он поставил перед вами ведро.
— Этого не может быть.
— Желая вас успокоить, он положил руку вам на спину. Тогда вы и пригрозили убить его, а потом ударили его в живот… — Либерман замолчал. В комнате было абсолютно тихо. Мисс Лидгейт даже перестала кашлять. Либерман продолжил: — Правой рукой.
Либерман наблюдал, как грудь девушки поднималась и опускалась, дыхание участилось. Она качала головой из стороны в сторону, а обычное слегка нахмуренное выражение ее лица сменилось полнейшим неверием.
16
Уберхорст стоял в середине своей маленькой мастерской. На нем был белый передник в масляных пятнах, но руки были ничем не испачканы.
— Вы были очень расстроены в тот вечер, когда было обнаружено ее тело?
— Да, инспектор, я все еще не могу поверить в случившееся. Она была моим близким другом.
Очевидно, ему еще было трудно справиться со своими эмоциями.
— Вы хорошо ее знали?
— Кое-что я о ней совсем не знал. Если бы вы спросили меня, где она родилась, кто были ее родители или в какой школе она училась, я бы не смог ответить. Но я знаю другое…
Уберхорст
— Что именно? — спросил Райнхард.
— Что она была добрым человеком — и смелым.
— Вы когда-нибудь виделись с фройляйн Лёвенштайн наедине? Только вдвоем?
— Да. Когда она мне гадала.
Уберхорст вытянул руку и провел по линии на ладони указательным пальцем левой руки.
— Она предсказывала будущее?
— Нет, она никогда не говорила об этом.
— А в чем тогда был смысл сеанса?
— Она рассказывала… обо мне.
— Это соответствовало истине?
— Да, во многом. Поэтому я чувствовал, что… что меня понимают. Чувствовал себя менее… — Он умолк и посмотрел на распятие, висевшее над маленьким книжным шкафом. Его нижняя губа задрожала.
— Менее что? — настаивал Райнхард.
— Одиноким, — сказал Уберхорст. Его глаза наполнились слезами.
— Сколько фройляйн Лёвенштайн брала за эти гадания, герр Уберхорст?
— Нисколько, но я с радостью делал добровольные взносы.
— И в каком размере?
— Две кроны.
— Вы могли бы сходить в Придворную Оперу за меньшие деньги.
— Но тогда я не смог бы воспользоваться ее необыкновенным даром.
Уберхорст провел рукой по щеке, пытаясь скрыть слезы. Это был трогательный жест, как будто обиженный ребенок старался не подать виду, что плачет.
— Почему вы сказали, что она была доброй и смелой?
— У нее была очень трудная жизнь, инспектор. Только бесстрашная душа смогла бы пережить такие ужасные несчастья.
— Да? А в чем они заключались?
— Ее родители умерли, когда она была маленькой, лет десяти или одиннадцати, я думаю. Ее взял к себе дядя, брат ее отца. Он жил один, и Лотте приходилось ему готовить и заботиться о нем. Она старалась изо всех… сил, но он всегда был недоволен. Дядя часто бил ее… а когда она подросла… стала превращаться в женщину, он… Он был жестоким человеком и…
Уберхорст содрогнулся.
— Что, герр Уберхорст?
— Я думаю, он…
— Лишил ее невинности?
Уберхорст кивнул и поправил пенсне, молча подтверждая предположение инспектора.
— Как вы думаете, почему фройляйн Лёвенштайн рассказывала вам об этом? Это ведь очень личное, не так ли?
— Может быть, ей тоже было одиноко.
Райнхард обдумал эту мысль. Возможно ли это? Что красавица Лёвенштайн и жалкий Уберхорст были в равной мере отдалены от других людей? Что они стали близкими друзьями? Райнхард записал в своем блокноте слова «одиночество» и «откровение» с тремя восклицательными знаками.