Смертельная игра
Шрифт:
Быстро проглотив кусочек штруделя, Клара возразила:
— Максим, как можно притворяться перед самим собой — ты же будешь знать, что притворяешься!
— Ну, это зависит от того, что ты думаешь о разуме человека, — ответил Либерман. — А что если у человека разум не один, а два? А что если у разума есть сознательная и бессознательная части? Тогда воспоминания из бессознательного могут влиять на тело, и сознательная часть разума не будет ничего знать об этих воспоминаниях. Если разум устроен
— Но она может двигать рукой! — снова воскликнула Клара, в ее голосе мелькнуло искреннее разочарование.
— Нет, — твердо ответил Либерман, — не может. Часть ее разума — бессознательная — может двигать рукой. Но эта часть не имеет отношения к ее обычным мыслям, эмоциям и ощущениям.
— Ох, это так… так… — Клара помахала в воздухе кусочком яблока на вилке.
— Сложно? — подсказал Либерман.
— Да.
— Да уж, это точно.
Клара усмехнулась и предложила Либерману вилку с насаженным на нее кусочком яблока. Убедившись, что никто не смотрит, он потянулся вперед и съел сочный кусочек фрукта. Казалось, такое не слишком пристойное поведение сделало Клару счастливой. Она засияла, как шаловливый ребенок, только что избежавший наказания.
— А как поживает доктор Каннер?
— Штефан прекрасно себя чувствует.
— Он все еще ухлестывает за той певицей… Как ее зовут?
— Кора… Нет.
Клара опустила голову и печально посмотрела на него, словно чего-то ожидая.
— Она была очень хорошенькая…
Либерман знал, что нужен дипломатичный ответ и, подавив подступающий смех, бесцеремонно произнес:
— А мне она не казалась особенно привлекательной.
Его слова возымели желаемый эффект. Лицо Клары снова засияло, и она немедленно предложила ему еще кусочек яблока. На этот раз он отказался.
Дождь упорно продолжал стучать в окно. Обогнув призрачного всадника, по улице прогрохотал трамвай.
— Ты говорил, она англичанка?
— Кто?
— Эта твоя пациентка.
— Да.
— Они какие-то странные, англичане, тебе не кажется?
— В каком смысле?
— В них не хватает тепла.
— Иногда… Но когда знакомишься с ними ближе, оказывается, что они такие же, как мы. Когда я жил в Лондоне, у меня было несколько очень хороших друзей.
— Фрау Фришмут нанимала няню-англичанку в прошлом году…
— Ну и?
— Они не поладили.
Либерман пожал плечами.
В дальнем конце дороги виднелся зеленый купол Карлскирхе, мерцавший вдали, как сказочный дворец. Пианист, исполнявший до этого какие-то незамысловатые вальсы, заиграл «Грезы» Шумана. Мелодия была восхитительна: невинная и задумчивая, она погружала в легкую грусть, но в последний момент
Очнувшись от задумчивости, Либерман обнаружил, что Клара прижимает свое колено к его. Он посмотрел на нее, и на мгновение уверенность изменила ей. Клара покраснела и отвела взгляд, но потом, снова набравшись смелости, позволила его ноге придвинуться ближе. Они замерли в таком положении на несколько секунд, затем одновременно отодвинулись друг от друга.
— Ты знаешь, что это? — улыбаясь, спросил Либерман.
— Да, — ответила Клара, — что-то про мечты… Шуман.
— И о чем ты мечтаешь?
— А ты не догадался, Максим?
И она так посмотрела на него, как совсем не пристало смотреть на мужчину приличной девушке.
18
— Нет, — сказал профессор Фрейд. — Еврей пишет родным: «Вот, хотел денег вам послать, да конверт уже запечатал».
Либерман рассмеялся, но скорее над тем, как профессор рассказывал, чем над самим анекдотом. Фрейд изобразил характерный еврейский акцент и в конце шутки поднял руки вверх, гротескно передав манеру, присущую восточноевропейским евреям.
— Расскажу вам еще, — сказал Фрейд. — Молодой человек приходит к свахе, а она спрашивает: «Какую ты хочешь невесту?». Тот отвечает: «Она должна быть красива, богата и умна». «Хорошо, — говорит сваха, — но тогда получится три жены».
Фрейд потушил сигару, и сдержанная улыбка, вопреки его усилиям, перешла в продолжительный хриплый смех. Либерман подумал, что он очень хорошо выглядит. Фрейд стал намного веселее с февраля, когда после несправедливого многолетнего промедления он наконец-то был удостоен звания профессора экстраординариуса. Странно, что человек, чьей карьере мешал антисемитизм, так любил анекдоты про евреев, большинство из которых показывали эту нацию в невыгодном свете. Но профессор Фрейд был непростым человеком, и Либерману совсем не хотелось исследовать характер отца психоанализа. Был только один человек, который мог бы взяться за такое трудное дело — сам Фрейд.
Закончив смеяться, Фрейд поднял палец.
— Еще одну шутку. А потом я остановлюсь.
— Как хотите, — ответил Либерман.
— Откуда известно, что Иисус был евреем? — спросил Фрейд.
— Я не знаю, — ответил Либерман. — Откуда?
— Он жил с родителями до тридцати лет, вошел в дело отца, а его мать считала его богом.
На этот раз Либерман искренне посмеялся.
— А почему вы начали собирать анекдоты? — спросил он.