Сизиф

Ковалев Алексей Леонидович

На этой высоте холм был достаточно широк, чтобы принять в свои уступы и террасы дома многих именитых горожан, среди которых был и Сизиф со своим семейством.

На третий день рано утром вверх по дороге, будя обитателей квартала непривычным в это время шумом шагов, стали подниматься горожане. Сначала по одному, по два, но вскоре их поток стал почти непрерывным. Миновав жилища своих более благополучных сограждан, они собирались на площадке последней широкой террасы, выше которой оставались только царский дворец и храм Афродиты на самом верху.

Первым, слева у входа на террасу, возвышалось небольшое,

строгое, лишенное украшений здание храма Судеб. Лишь беглым взглядом отдавая почтение этому святилищу, люди проходили мимо и прикрывали ладонью рты, как бы запрещая себе невольно вырвавшимся словом, даже вздохом, привлечь внимание трех могущественных мойр, отмеряющих, прядущих и обрывающих нити человеческой жизни. Напротив через площадь стоял низкий, с широкой колоннадой храм Деметры и Коры, хранивший внутри величественные статуи обеих. А справа, скрытое от дороги скалой, ушедшее в камень располагалось святилище Геры Бунеи. Бунус, которому оставил царство отец Медеи, отправившись к колхам, частью вырубил в скале, частью достроил снаружи этот храм таким образом, что даже его жрецы не могли быть уверены, что им знакомы все его внутренние помещения. Тремя ступенями поднимался от земли портик с четырьмя колоннами из серого известняка, за которыми виднелась закрытая дверь. К ней и было устремлено внимание собравшихся на площади.

О том, что царица уединилась в храме, стало известно сразу же. Знали люди и день, когда должна была окончиться ее долгая молитва. Все предчувствовали, что им будет возвещено нечто важное, но никто толком не понимал, с чем связано решение Медеи, и слухи, ходившие в городе в течение этих дней и негромко обсуждавшиеся теперь в толпе, были самыми разными. Все в той или иной мере наслышаны были о событиях в Микенах, об участии в них Язона. Этим, по общему мнению, и объяснялся столь необычный шаг царицы, но истинных его причин называли множество.

Одни были убеждены, что царица просит у богини благополучного и скорого возвращения мужа, другие с уверенностью заявляли, что Язон давно вернулся и скрывается во дворце, а Медея молится о его спасении от гнева нового микенского правителя. Были такие, кто утверждал, что неистовая царица готова принести в жертву собственных детей, чтобы побудить супругу Зевса отвратить от Коринфа месть Микен. Им возражали четвертые, точно знавшие, что царских сыновей нет ни в храме, ни вообще в городе. Эти спешили рассказать о новом, уже совершившемся злодеянии колхидской царевны. По их словам, Язон и не собирался возвращаться. В последний момент он будто бы предотвратил казнь заточенного Атреем брата, раскрыв беспутному сыну, кого ему предстояло убить. Эгисф, расправившись с подлинным убийцей, посадил на трон освобожденного и отмщенного по предсказанию богов отца, Фиеста. Язон же, решив еще прочнее закрепить свое влияние в златообильных Микенах, посватался к дочери нового царя, которая, несмотря на торжество сына-брата и отца-мужа, все-таки оставалась опозоренной своим кровосмесительным участием в исполнении божественной справедливости. Вот это-то сватовство, по мнению сведущих, и переполнило чашу терпения царицы Коринфа, которая отправила своих детей в сопровождении няньки со свадебным подарком для новой невесты Язона. Подарок оказался колдовским, гибельным. Пелопия была сожжена волшебным пламенем,

дети пропали без вести, а Медея искала теперь у Геры защиты от мужнего гнева.

Две дюжины хорошо вооруженных воинов, плотно сидевших и стоявших на ступенях храма, с любопытством прислушивались к бормотанию толпы, надеясь вовремя различить в нем первые признаки беспокойства или возмущения.

Но заволновались люди не сами по себе, а лишь услышав приближавшийся снизу, затрудненный подъемом топот копыт. Расступившись, толпа пропустила всадника, который, как и его взмыленная лошадь, был покрыт густой пылью. Она не помешала, однако, узнать в нем Язона. Царь спешился почти у самых ступеней, кто-то отвел в сторону коня. Солдаты поднялись ему навстречу, сомкнувшись еще плотнее.

— По какому случаю собрался народ Коринфа? — спросил Язон, обернувшись к толпе.

— С благополучным прибытием, царь, — ответил стоявший ближе всех один из почтенных обитателей соседнего квартала.

— Мы ждем царицу, которая проводит в этом святилище безвыходно уже третий день.

— Она ли приказала вам собраться? — нетерпеливо продолжал Язон, не дослушав.

— Нет, такого приказа не было. Но твое отсутствие и долгое молитвенное бдение царицы заставляют нас ожидать важных для города известий.

— Идите по домам, — распорядился царь. — Вас позовут, если нам в самом деле будет что сказать Коринфу.

Толпа даже не шелохнулась.

— Вы не расслышали, что я сказал? — поднял голос Язон, вновь обращаясь ко всем собравшимся.

— Слова твои ясны и громки, — отвечал богатый горожанин, — но мы сошлись здесь, чтобы разделить с царицей ее заботы. Так почему бы тебе не узнать сперва, что заставляет Медею так усердно и необъяснимо долго молиться великой Гере?

— Именно это я собираюсь сделать, — говорил Язон, который, казалось, окончательно теряет всякую выдержку.

Он сделал несколько стремительных шагов, как бы не предполагая задерживаться по пути ко входу в храм, и вынужден был остановиться лицом к лицу со стражниками, только теперь осознав, что они не собираются уступить ему дорогу.

— Что это значит? — крикнул царь.

Солдат, стоявший перед ним, не ответил, продолжая в упор смотреть на своего правителя.

— Да ты, видно, спишь с открытыми глазами, — продолжал Язон. — Что ж, придется тебя разбудить, — и, широко размахнувшись, он ударил солдата по лицу открытой ладонью. Голова воина качнулась, но положения своего он не изменил, ни на шаг не отступив и крепко опираясь на копье.

— Остановись, Язон! — властно прозвучал от двери храма женский голос. — Ты наносишь незаслуженную обиду верному воину, который не может ответить тебе ударом на удар.

— Разве не царю своему он должен быть верен?

— Если у него есть царь. Стало быть, ты вернулся… — Медея оставалась в тени портика, ее черный плащ с накидкой, покрывавшей голову, сливался со мраком за открытой дверью. Голос царицы звучал твердо, но слова давались ей с трудом. — Расскажи же, какую доблестную победу ты принес Коринфу.

Язон задержался с ответом, разглядывая жену сквозь живой забор. Сизиф, который пришел на площадь не из первых, стал потихоньку пробираться вперед, чтобы тоже взглянуть на лицо Медеи. Его встревожило, что рядом с ней не было детей.