Сизиф

Ковалев Алексей Леонидович

— Где дети? — спросил наконец Язон.

— Не хочешь, значит, похвастаться своими подвигами? Тогда я поведаю тебе и народу о своих. Два дня и три ночи я провела здесь без сна, молясь о нашем спасении и о детях, которые, как я надеюсь, обрели вечность, навсегда уснув в одной из ниш этого храма…

Толпа всколыхнулась было, но тут же замерла, вновь услышав голос царицы.

— …Боги не давали проясниться моему разуму. Много раз я в беспамятстве бросалась на камни, закрывшие могилу, — мне казалось, что я слышу их голоса. Но тот, кто, зачарованный мной, сложил эту могильную дверь, уже не мог мне помочь, ибо я убила и его, зная, что мне, может быть, не удастся справиться

со своей слабостью. Потом мною овладевал стыд. «Неужто ты не способна охватить страшную истину бессмертия! — кричала я себе. — Разве помимо жалкого человечьего разумения нет в тебе веры во всемогущество богов, которые обещают блаженство твоим детям за такую скромную плату, как твое материнское отчаяние»? Тогда я отступала от стены и хлестала себя плетью в наказание за слабость. А скорее всего, чтобы этой желанной болью заглушить другую, гораздо более нестерпимую боль. Но она не проходила, я снова царапала ногтями неподатливый камень. Моя голова отказалась мне служить, потому что не было смысла в этих тщетных попытках. Даже если бы каким-то чудом мои руки обрели нужную силу, они не вернули бы детей, которые были уже мертвы. Они были мертвы еще тогда, когда я укладывала их на белые пушистые овечьи шкуры перед тем, как навеки скрыть от людских глаз. Могла ли я позволить им задохнуться от страха в тесной, темной каменной могиле? Нет, они мирно, без всяких мучений уснули, напоенные сладким снадобьем из аконита…

Медея говорила не останавливаясь, ровным, как будто чужим голосом. Его монотонное звучание заворожило толпу, которая в течение всей ее речи не издала ни всхлипа, ни вздоха. Не мог пошевелиться и Язон, словно скованный взглядом змеи.

— Достаточно ли полно я ответила тебе? Твои дети — в царстве блаженных, куда по моей просьбе отвела их великая Гера. И веселый Мермер, и Ферет, который без тебя научился так причудливо и гладко рассказывать множество историй, что, без сомнения, сможет порадовать ими и богов, и все бессмертные тени…

Тут голос царицы вдруг пресекся. Когда она вновь заговорила, он стал хриплым и колючим.

— Не нужно было тебе приходить, Язон. Коринфяне в тебе не нуждаются. Не был ты им настоящим царем, как не было у тебя и настоящих прав на это царство. Они были у меня, дочери Ээта, законного правителя этих мест. Но теперь и меня не захотят коринфяне видеть своей царицей. А я, уважая их чувства, не стану противиться их воле. Что же говорить о тебе, которому до сих пор не простили гибели своего царя жители Иолка, а теперь грозит справедливый гнев Фиеста?

— Да ведь это ты своими руками убила Пелия! — вскричал Язон. — Аконит! Не этим ли зельем ты свела со света и доброго Коринфа, чтобы заполучить трон?

— Оставь это, Язон. Я принесла в мир достаточно зла, чтобы приписывать мне то, чего не было и в помине. Скажи уж лучше правду, что не царствовать ты прибежал сюда из Микен, а спасти свою жизнь за крепкими стенами коринфского дворца и за спинами коринфян, которые ни сном ни духом не помышляли лезть в кровавые раздоры пелопидов. Ты так стремился породниться с ними! Не заразился ли ты от них этим бледным лишаем, который метит плечи? Но довольно об этом. Ни ты, ни я не принесли Коринфу счастья. Три четверти того, что было здесь сделано за это время, совершил человек, который, будь в его руках царская власть, сделал бы еще больше. Вы знаете, о ком я говорю, кто сможет защитить вас, когда сюда явятся люди из Микен, а этого вам долго ждать не придется. Так поторопитесь, назовите вашего нового царя, чтобы я передала ему права своего отца и власть над Коринфом.

Толпа задвигалась, Сизиф услышал, как несколько раз назвали его имя. Наконец

стоявшие рядом с ним расступились, открыв ему проход к храму. Но не успел он подойти к ступеням, как от подножия Акрокоринфа вновь послышался конский топот. Теперь поднимался целый отряд. Прежде чем Сизиф увидел у входа на площадь первого из них, он успел краем глаза заметить, как отошел в сторону и замешался в толпу Язон.

Во главе десятка всадников ехал юноша в боевом вооружении, с обнаженным мечом. Все его движения выражали своеволие и решимость, лицо подергивалось от напряжения. Остановившись в нескольких шагах от Сизифа, он огляделся, ища, к кому обратиться, и, не найдя достойного, крикнул всем собравшимся:

— Где преступный царь Коринфа?

— Ты, как видно, считаешь, что заехал в овечье стадо или, того лучше, — в ячменное поле, готовое разбежаться перед тобой во все стороны, — сказал Сизиф, подходя к всаднику и взявшись за уздечку его коня, — назови-ка нам лучше свое имя, сынок.

— Я — Эгисф, сын Фиеста, который царствует теперь в могучих Микенах. А кто ты такой?

— Преступные цари никогда Коринфом не правили. Но ты, по молодости лет, можешь и не знать об этом. Я — Сизиф, коринфский царь. И, право, не знаю за собой никакой провинности перед Микенами.

— А где же Язон?

— Мы еще поговорим об этом, если останется охота у нас обоих. Но ты сказал, что ищешь царя. Он перед тобой.

— Откуда мне знать, не самозванец ли ты?

Толпа вокруг дружно сомкнулась на полшага, и конь под Эгисфом беспокойно переступил ногами.

— Придется поверить мне на слово, юный Эгисф. Слово коринфян дорогого стоит. Может быть — всего золота Микен.

— Ты мне не нужен.

— Я тоже так думаю. Теперь вопрос в том, нужен ли здесь ты — на храмовой площади, посреди мирных жителей, с обнаженным оружием.

— Я вижу среди вас и солдат.

— Стража не должна смущать тебя. Эти добрые воины здесь просто для порядка, на всякий случай. Вдруг какому-нибудь невежде вздумается смутить наш покой, начать указывать городу, как ему следует поступать.

Всадник, так и не вложивший меча в ножны, дернул поводья, запоздало сдерживая лошадь.

— Ты, должно быть, храбрый юноша, раз решаешься совершать вылазки столь незначительными силами, — продолжал Сизиф, тоже успокаивающе похлопывая по конской шее.

— Чего мне бояться? — громче, чем нужно, ответил Эгисф. — С Коринфом я не воюю. Мне нужен только Язон, повинный в заговоре против моего отца.

— Но Фиест, по милости богов и на радость всем нам, остался жив. Что же ты собираешься сделать с Язоном, на котором нет крови твоего отца?

— Случай спас отца, не добрая воля твоего Язона! И он должен быть наказан.

Сизиф отпустил коня и, отступив назад, сложил за спиной руки.

— Мне жаль, что так неудачно сложился твой день. Вероятно, ласка перебежала тебе дорогу, а ты так торопился, что не заметил. Мы желаем тебе вернуться домой в целости и сохранности. И не предпринимай сегодня особо отчаянных поступков, чтобы неудача не огорчила ни тебя самого, ни твоих достойных отца с матерью.

Из груди молодого пелопида вырвалось рычание, он плашмя ударил мечом по крупу коня, от чего тот бешено затанцевал.

— Ты не смеешь упоминать имя матери моей! Это еще одно преступление вашего гнусного царского семейства! Мы знаем, кто пропитал маслом ее одежды и поджег дом, в котором она ютилась. Может быть, разум ее давно помутился из-за козней все того же Язона, и она уже не могла порадоваться победе своего отца… — Юноша запнулся, поняв, что сказал лишнее, и закончил яростным криком: — Никто не имел права лишать ее жизни!