Сизиф
Шрифт:
— Позабыть о других — ты хочешь сказать? Оплачивали эту великую страсть другие, кого даже не просили об этом.
— Да, верно. Я не оправдываю ее грехов. Но, должен признаться, за те несколько встреч с ней, о которых я тебе рассказывал, я убедился, что царица наша не похожа на похотливую сучку, неспособную ни на что, кроме как тереться боком о своего кобеля да рвать клыками любого, кто станет ему поперек дороги. Мне кажется, от нее не укрылось, как с каждым беззаконием чернеет ее душа и все более неотвратимой становится расплата. Единственным утешением был их счастливый союз с
— Как она тебя заворожила! Наверно, окажись на месте Язона ты, счастье колдуньи продолжалось бы бесконечно.
— Почему ты хочешь меня уязвить? Разве я сказал что-то обидное?
— Если уж обижаться, то только на судьбу. И вместе с тобой завидовать этой безмерной страсти. Я не догадывалась раньше, что можно мерять чувство количеством совершенных во имя него убийств.
— Ты делаешь мои слова более грубыми, чем они были на самом деле. Конечно, это не единственный способ говорить о чувствах. Но я по-прежнему считаю, что, если посмотреть на судьбу Медеи с этой стороны, наш суд, возможно, будет справедливее.
— Принесет ли тебе удовлетворение, если я изловчусь отравить дочь Автолика?
— Боги милостивые! Что за мысль?
— Или ты, подобно Язону, пресытился нашим, слишком обычным, счастьем и предпочел бы сохранить ей жизнь?
— Единственная моя, только не говори, что ты поверила какой-то новой сплетне.
— Скажи, что это ложь, и я больше не вспомню об Антиклее.
— Это бессовестная и смехотворная ложь! В тот единственный раз, когда я был в доме Автолика — это случилось после кражи наших овец, я был там не один… — Сизиф говорил все медленнее и вдруг замолчал.
Плеяда сидела прямо, вытянувшись всей узкой спиной и отвернувшись от него. Сизифу хотелось заглянуть ей в глаза, но он не решился. Поднявшись, он отошел на несколько шагов, затем вернулся.
— Я должен был рассказать тебе все тогда же. Это было похоже на помрачение. Я не помнил себя от гнева. Мы действительно пришли к Автолику целой толпой, но в дом я вошел один и выгнал его жену, и несколько мгновений мы оставались наедине с Антиклеей. Я так устыдился своей ярости, что потом выбросил из памяти все, что там происходило. То есть там ничего не происходило, кроме того, что дева решила, как видно, спасти отца, пожертвовав своей невинностью. Наверно, что-то в моем облике дало ей право подумать, что это возможно. Не знаю, что со мной случилось. Да это был как будто и не я. И тому, другому, хотелось разделаться с Сизифом, наступить на его жизнь, которая представилась вдруг нескончаемой чередой неудач. Но в какой-то миг мне открылось, что бог случайности и обмана, помогавший поймать вора, уводит меня еще дальше, тешась своей страстью к чужой беде. Тогда я пообещал ей, что свадьба состоится, и ушел.
— Этот бог… — проговорила Плеяда после недолгого молчания, — имени которого ты не называешь… Его владения, должно быть, обширны и не сводятся лишь к обману
— Так говорят, — ответил Сизиф.
— Служит посланцем владыке Олимпа, выполняя поручения, о которых иногда лучше бы не знать…
— Да.
— А не его ли напряженному сраму стоят памятниками каменные столбы по всей Элладе?
Сизиф кивнул, и, хотя Меропа не могла этого видеть, ответ был таким, какого она ждала.
— Тебе придется приложить немало сил, чтобы убедить людей в том, что дитя, которое родится у Антиклеи, будет сыном Лаэрта, — сказала она, так и не взглянув на мужа.
— Я виноват перед тобой за это беспамятство, — продолжал Сизиф, — но никакое помрачение не заставит меня позабыть о плеяде. А если уж говорить о зависти, мне иногда кажется, что это как раз Медея завидует нам с тобой.
— Она знает, что делает. Кто мы такие, чтобы судить — спрашиваешь ты? А кем мы должны были бы стать, чтобы получить право на суд? Ведь божеская справедливость тоже остается, по большей мере, непонятной. И каждый может получить это право, если у него достанет сил утвердить его за собой. Я буду матерью всем четверым так долго, как это понадобится, но, пожалуйста, не говори со мной больше о несчастьях Медеи… Не понимаю, почему она отправляет детей к нам, если их как раз и выбрала своей новой жертвой.
— Откуда ты знаешь? — сказал остолбеневший Сизиф.
— Разве не это она пыталась тебе внушить во время ваших бесед? Странно, что она ни разу не упомянула имя богини-матери. Если у тебя будет случай, напомни ей, чем кончились ее попытки даровать бессмертие сыну элевсинского царя.
Но прежде чем такой случай представился, заговорить об этом с царицей пришлось самой плеяде.
Фракиец с мальчиками остался в доме, а они вдвоем вышли к воротам, чтобы встретить Медею с детьми, которых сопровождали кормилица и полдюжины воинов. Четверо несли две крытые корзины. По углам двора теснилась челядь, которой не так часто приходилось видеть царицу вблизи.
Оставив охрану с кормилицей снаружи, Медея вошла в дом, не глядя по сторонам и как будто совсем не интересуясь его убранством. Детей она держала за руки.
— На все время, пока дети будут здесь, у твоих ворот останется стража, — сказала она Сизифу. Затем обратилась к фракийцу: — Ты все еще отказываешься назвать срок?
— С твоей доброй волей и божьей помощью, он может оказаться совсем коротким, владычица Коринфа. А чтобы сократить его еще более, позволь мне со всеми детьми покинуть вас прямо сейчас. Мы выйдем на воздух и как следует познакомимся.
Мать отпустила сыновей, те пошли за Гилларионом и мальчиками Сизифа, с любопытством разглядывая Главка, который все еще немного хромал.
— Иди и ты, Сизиф, — попросила царица. — Нам, матерям, нужно кое о чем договориться. Но не уходи далеко. Я хочу потом обмолвиться словом и с тобой.
— Как прикажешь, — ответил Сизиф, оставляя женщин одних.
Они присели на лежанку, полуобернувшись, почти касаясь коленями.
— Сколько лет мы живем вместе в этом городе, а виделись до сих пор только издали. Моя это вина или твоя?