Сердце Малого Льва

Федина Елена

страшное, что они всё чувствуют! Они живые, хоть и плотные! Живые, понимаешь?!

Леган сощурил свои раскосые глаза.

– И с таким настроением ты собираешься задержаться тут еще на два месяца?

Она опомнилась и постаралась взять себя в руки.

– Себя я тоже изучаю, не волнуйся.

– Так изучи свою жалость и пойми, откуда она взялась?

– Они живые, - повторила Синтия.

– Да, - кивнул Леган, - они не игрушки. Но они прекрасно знают, в какие

игры играют. В

войны! Ты забыла, кто твой Лафред? Дикарь и убийца. Ты забыла, что это он напал на Плобл?

Что это с его помощью прекрасная, культурная страна превратилась почти в пепелище...

ничего, кроме смерти он и не заслуживает. Да он и сам это знает. За всё надо платить свою

цену.

– Да, он знает. .

Тогда, летом, ей было всё равно, кто чего заслуживает, кто прав, а кто виноват в этой

войне, она была наблюдателем. Толпа на площади, конечно, его ненавидела, кричала, визжала и

свистела. Ей всё это было дико и любопытно одновременно. Она стояла, зажатая со всех

сторон плотными телами, и смотрела на казнь, как на спектакль.

А этот дикарь на эшафоте молчал. Его мучили, а он молчал! Он всё время молчал, даже не

крикнул ни разу и смотрел в толпу без ужаса и без злости. Без тех самых примитивных эмоций,

которые она явилась изучать. А потом он посмотрел на нее. Вряд ли он видел ее тогда, но она

сама как будто взглянула на себя со стороны, такую непричастную, брезгливую, чистенькую,

умненькую, возвышенную...

– Мне пора, Леган. Дай мне лекарства.

*************************************************************

В лагерь она добралась уже поздно ночью. Ее лапарг устал, устала и продрогла и она сама.

Привязав мохнатого зверя к ограде, она зашла в тускло светящуюся изнутри палатку Лафреда.

Посредине тлели угли очага, от них уже невозможно было согреться, дым залепил глаза и

ноздри. Она закашлялась.

– Где ты была?
– строго спросил Лафред со своего топчана.

Тон вопроса ей не понравился. Да и ответа у нее не было.

– Я не хочу об этом говорить, - сказала она, наклоняясь к углям.

Он сел, надевая меховые сапоги, и тоже закашлялся.

– Тебе нельзя дышать таким дымом, - добавила Синтия и принялась раздувать огонь.

– Я должен знать, где ты бываешь, - заявил он хмуро.

– Зачем?

– Что значит, зачем? Ты пока еще живешь со мной. И об этом знает всё войско. Соблюдай

хотя бы приличия!

Новые поленья вспыхнули. Осветилось его некрасивое лицо и его невыносимые глаза, в

которые она не могла смотреть с тех самых пор...

– Хорошо, - прошептала она, - я всё

поняла. Я буду соблюдать приличия.

– Где ты была?
– повторил Лафред.

– А этого я не могу сказать.

– Почему?

– Я не хочу тебе врать.

– Мне не нужно врать. Если у тебя появился наконец мужчина, то тебе больше нет нужды

оставаться в моей палатке. Или ты забыла, почему я оставил тебя здесь?

Лафред поставил на жаровню чайник и сел за стол. Она почувствовала, как сердце ее

сжимается то ли от боли, то ли от жалости и падает, падает, падает в бездонную яму...

– Нет у меня никакого мужчины, - стуча зубами, сказала она.

– 192 -

Было уже не холодно, а ее новый матрикат била мелкая дрожь. Наверно, он получился не

таким удачным, как предыдущий, слишком чувствительным к холоду.

Синтия подошла к столу, бросила на него свою мокрую от снега сумку и выставила перед

хмурым Лафредом баночки с лекарствами, коробки со шприцами, пачки таблеток, упаковки

биопластыря...

– Это от Великого Шамана?
– усмехнулся он, ледяной взгляд потеплел.

– Не спрашивай, - тихо сказала она, - давай я перевяжу тебя?

– Вяжи.

Он сидел смирно. Синтия сняла бинты, а руки у нее всё дрожали. «Что-то не в порядке с

матрикатом», - окончательно убедилась она.

– Тебе не больно?

– Нет.

«Головы вождей летят обычно первыми. А у твоего она и так плохо пришита...»

– Скажи, а тогда... что ты чувствовал?

– Когда?

– Когда тебя казнили.

– Не помню.

– Разве это можно забыть?

– Это было в другой жизни.

– А в этой? Ты не боишься смерти? Ведь всё может повториться.

– Зачем тебе это знать, Синтия: чего я боюсь, чего не боюсь?

– Я хочу понять тебя.

– Зачем?

– Лафред, мне так трудно на это ответить!

– Мне тоже.

Он был космат. Она погрузила пальцы в его грязные, нечесаные волосы, и ей не было

мерзко. От него пахло потом и дымом, но ее и это уже не раздражало. Оказалось, ко всему

можно привыкнуть.

– Я устал, - сказал он хрипло, - поедем завтра в лес?

– Конечно, - согласилась она.

– Только оденься потеплее, ты вся дрожишь.

– Хорошо.

Чайник закипел. Она грела руки о кружку, а они всё тряслись. Дрожь шла откуда-то

изнутри, из глубины ее существа.

– Скоро возьмем столицу, - усмехнулся Лафред, - отогреешься во дворце царя Ихтоха.

– А если не возьмем?

– Возьмем. Так предрек твой Великий Шаман.

– А если он ошибся?