Сердце ко Дню Валентина
Шрифт:
Авиэль расставляет ладьи по углам квадрата на своей стороне шахматной доски.
— Так ли это? — бормочет он, поджав губы и устремив на меня тяжелый взгляд, и в его тоне проскальзывает нотка вызова. — Мы как раз собираемся это выяснить — может, нам стоит сделать это интереснее, заключив пари?
— Пари? — я скептически повторяю.
— Да, ты оказываешь мне честь, будучи моим противником, и я чувствую себя обязанным вознаградить тебя, если ты выиграешь. — он подходит ближе, и я улавливаю в его дыхании какой—то экзотический привкус, от которого
Я колеблюсь, но заинтригована — я приглашаю его продолжать, делая еще глоток своего кофе.
— Если ты выиграешь, я погашу твой кредит в двести тысяч долларов без лишних вопросов. — говорит он, и в его голосе слышится томная ласка.
Я чуть не давлюсь своим напитком и смеюсь над абсурдностью этого.
— Могу я увидеть это обещание в письменном виде? — я бормочу.
— Если ты не поверишь мне на слово, — он не сбивается с ритма. — Но я обещаю, что тебе это не понадобится. – Двойной подтекст не ускользнул от меня, что—то во мне уже ожидало, что он мастерски владеет искусством двусмысленности.
Я хмурюсь, мое беспокойство усиливается.
— А если я проиграю?
— Что ж, если я одержу победу, тебе придется дать мне взамен то, что я сочту равным по ценности — естественно, ничего экстремального. — Его приподнятая бровь почти заставляет меня согласиться.
Логика подсказывает мне не соглашаться на это безумное предложение, я не любитель азартных игр, я редко позволяю расходам по кредитной карте превышать тридцать процентов. Но сейчас я в отчаянии. Я знаю, что была бы дурой, если бы упустила представившуюся мне возможность. Я удивляюсь сама себе, соглашаясь до того, как у меня появится шанс передумать. Надеюсь, мой многолетний опыт работы в шахматном клубе окажется полезным и здесь.
— Я нахожу, что шахматы во многом похожи на трагедию, — медленно произносит Авиэль, делая первый ход, смакуя каждый слог, словно пытаясь передать больше, чем могут выразить сами слова. — И то, и другое так много говорит о человеке.
— Думаю, единственное, что это расскажет обо мне, так это то, что я ужасный игрок, — шучу я, пытаясь разрядить атмосферу.
Но улыбка Авиэля натянута.
Он снова замолкает на несколько ходов позже, внимательно наблюдая за моими действиями, прежде чем прокомментировать.
— Скандинавская защита. Прямая. Предсказуемая. Ты не ужасный игрок, просто осторожный... что заставляет меня задуматься, как ты оказалась здесь, участвуя в такой незаконной деятельности, как эта.
Я выдвигаю вперед одну из своих пешек и холодно отвечаю.
— Разве у вас нет семьи... или кого—то, кто имеет для вас значение?
— Не нужно оправдываться, Адора, ничто из того, что я говорю, не содержит осуждения — это не мое дело, — беззаботно отвечает он.
— Ты тоже не вправе спрашивать об этом. — я перехожу к следующему ходу и замираю, Авиэль пристально смотрит мне в глаза.
— Ты бы предпочла, чтобы я заставил еще одну твою пешку заплакать? — уголки его губ тронула улыбка.
—
Его улыбка становится шире, и я уверена, что причиной ее появления является мое раздражение.
— Ты права, но иногда я люблю побаловать себя, а из—за тебя мне трудно удержаться, — говорит Авиэль. — Отвечая на твой вопрос, скажу, что у меня действительно есть семья, и все же они доставляют больше хлопот, чем что—либо другое, — добавляет он с мрачным шипением, и выражение его лица становится кислым.
Я замираю, когда мое внимание привлекает татуировка на его руке, я могла бы поклясться, что видела, как там двигалась сороконожка, а паук над ней был на другой его руке всего за день до этого. Я тру глаза, я вымотана, наверное, сказываются недосыпы за последние сутки. Я прочищаю горло и встречаюсь с ним взглядом, обнаруживая, что тяжесть его бездонного взгляда, кажется, затягивает меня в свою пустоту.
— Ты действительно считаешь семью помехой? — спрашиваю я, не в силах отвести взгляд.
— А это не так? Твоя сестра, очевидно, подтолкнула тебя на этот путь. Тебя бы здесь не было, если бы не она, — его слова, как еще один якорь, тянут меня дальше.
Мне удается отвести взгляд и смело двинуть пешку вперед.
— Ты прав, меня бы здесь не было, если бы не она, — шепчу я, но в моем голосе звучит восхищение, и это, кажется, удивляет его. — Она практически сама вырастила меня, и я никогда не смогу отблагодарить ее в полной мере... Она для меня все, — сказав это, я тут же пожалела об этом — мне не нужно было сообщать ему эту информацию. Но уже слишком поздно, как будто моя пешка была проглочена живьем собственной пешкой Авиэля. Еще одна из моих многочисленных ошибок, я должна была предвидеть финт.
Ладно, может быть, шахматы — это не мое.
— И теперь ты чувствуешь себя порабощенной этими чувствами к ней? Что она держит твою душу в своих руках? Настолько, что ты делаешь то, о чем никогда бы не подумала раньше? — спрашивает он, выгибая бровь, глядя на меня.
Мое раздражение растет, когда я пытаюсь преуменьшить свою ошибку.
— Это называется любовью. Знакомо такое понятие? — Я мысленно похлопываю себя по спине за то, что только что захватил в плен одного из рыцарей Авиэля.
— Я знаком...— он отвечает тихим голосом, подчеркивая свои слова тяжелой паузой, — ...со страхом, который испытывают люди, когда думают, что любят кого—то. Страх остаться в одиночестве или страх того, что никто никогда не поймет тебя так, как они. Шах.
Волоски на моей руке встают дыбом, когда я протягиваю руку, чтобы прикрыть своего короля, но в этот момент Авиэль наклоняется к доске, и на мгновение я теряюсь в замешательстве.
Пока не чувствую этого.
Его палец скользит по костяшкам моих пальцев, по моим венам пробегает смесь электричества и холода, а сердце необъяснимым образом начинает бешено колотиться в груди.