Сачлы (Книга 1)
Шрифт:
И Нейматуллаев грохнул на стол полный поднос, прикрытый салфеткой. Он чувствовал себя увереннее, смелее. Отложил в сторону нарды. Достал из кармана две бутылки коньяку.
– Начнем!
– воскликнул он.
– Пусть вино зальет наши жизненные огорчения и хлопоты. Чего вы ждете, други? Уже за полночь, всюду темно, настало время пиров и любви...
Подняв рюмку, Субханвердизаде в лад ему сказал так же весело:
– За здоровье Дагбашева! За нашего молодца Дагбека! За здоровье той самой девицы, чей стан - кипарис, кудри - амбра, груди - сливки с малиной!
Сердце Дагбашева обливалось
– За упокой души прокурора!
– горько сказал он и, положив голову на край стола, на остро пахнущую пролитым коньяком скатерть, повторил с отчаянием: За упокой души Дагбека!..
Дагбашев то ли уснул, то ли забылся на диване, а Субханвердизаде и Нейматуллаев уписывали за обе щеки шашлык, опрокидывали рюмку за рюмкой.
"Сын труса, трус!
– твердил про себя Гашем.
– Не миновать тебе руки Зюльмата!"
Внезапно требовательно зазвонил телефон.
Пошатываясь, Субханвердизаде подошел к нему, снял трубку.
– Да? Да, да, это я. Откуда? Из Чайарасы? Заманов?.. Что, что? Умер? Застрелили? Где? В доме Ярмамеда?
Нейматуллаев мигом протрезвел, стряхнул со лба тяжелые капли холодного пота.
– Что случилось, Гашем-гага?
– кинулся он к другу. Локтем Субханвердизаде отстранил его и, закусив губу, крикнул в трубку, чтобы его немедленно соединили с ГПУ.
– Балаханов? Нет его? Куда уехал? В нижние селения? По вызову? Вот что, товарищ дежурный, произошло большое несчастье, чайарасинский Ярмамед застрелил в своем доме нашего доблестного Заманова!.. Это открытая кулацкая диверсия! Вы, товарищи чекисты, поставлены охранять жизнь ответственных работников коммунистов, а что получается? Гибнут от руки классовых врагов лучшие люди партии, кристально чистые большевики!.. Ну, с вами поговорим особо. И Алеша тоже ответит, почему он в Баку именно в те дни, когда кулаки начали открытый террор против партийцев. Между прочим, винтовки-то выдал кулаку, сыну кулака, убийце Ярмамеду, именно Алеша!..
Бесират сжал ладонями стынущие виски, бормоча: "Ох, что теперь начнется, что начнется!"
Тем временем Субханвердизаде действовал с присущей ему напористостью и наглостью.
– Начальника милиции Хангельдиева!.. Это Хангельдиев? В твоем районе совершено убийство, а он, видите ли, валяется под боком своей толстой жены... Ишь начальничек! Не слышал? Так слушай, кандидат в арестанты, - угробили Заманова. Вот тебе и "ах"! Седлать всех коней! Да, я тоже еду. Без тебя знаю, что мне делать!
Швырнув трубку, он устало опустился в кресло и простонал, глядя в упор на съежившегося Нейматуллаева:
– Ах, Заманов, Заманов! Он был истинным коммунистом! Ума не приложу, как мы станем отвечать за его смерть перед бакинским пролетариатом.
– Да вы же болели последнее время, Гашем-гага!
– Ай-хай, лучше б мне помереть, а Заманову остаться живым в строю бойцов!
– раскачиваясь из стороны в сторону, яростно прокричал Субханвердизаде.
– Но этого выдающегося деятеля революции погубила политическая слепота нашего политуправления и в первую очередь Алеши Гиясэддинова! Что?..
Нейматуллаев согласно кивал головой.
– Пусть Таир Демиров ответит партии; зачем он, как иголка -нитку, потащил с собой в
Нейматуллаев не знал, рукоплескать ли ему этой блестящей речи или воздержаться...
Вдруг Субханвердизаде перенес прицельный огонь в его сторону.
– А ты чего тут торчишь, бездельник, кутила? Во-о-он! Да по сравнению с преждевременно погибшим Замановым вы все выеденного ореха не стоите! Если б вы все были стойкими; мужественными, то враги не подняли б руку на представителя героического бакинского пролетариата!
– Гашем-гага...
– пролепетал Нейматуллаев.
– А вот никакой не гага! Работать нужно, товарищи, а не лакать коньяк, не обжираться шашлыками!
Через минуту "красный купец" вылетел на улицу и быстро зашагал к дому, бормоча в усы различные ругательства.
Выйдя на веранду, Субханвердизаде посмотрел через забор: не привел ли милиционер оседланных коней? Было еще темно, завеса густого непроницаемого мрака скрывала горы, по пустой улице шныряли тощие злые коты.
И в этот миг Гашему почудилось, что по саду идет Сейфулла Заманов, в плоской старенькой кепке, синей рубахе, запыленных сапогах, вот он ближе, ближе... Субханвердизаде не мог оторвать взгляда от Заманова. Он говорил себе: "Это - тень! Мираж! Туман это!.." - но как ни старался, не мог отогнать страшный призрак. А Заманов шел, рассекая ночную темноту, и громко, на весь городок, на весь район, на всю республику с гневом и презрением говорил: "Убийца! Предатель! Подлый замаскированный враг!" Колени Гашема подогнулись, он взвизгнул и вбежал в комнату, захлопнул дверь, трижды повернув ключ.
Метнувшись к дивану, он остервенело стал трясти все еще не пришедшего в себя Дагбашева.
– Мертвец, сын мертвеца!
– заорал Субханвердизаде во все горло, уже не страшась, что кто-то его услышит.
– Вставай! Надо действовать! Принимайся за следствие, трус!..
– А разве уже?..
– Очнувшемуся Дагбашеву показалось, что к его груди приставили кинжал.
– Да, уже!
– А Гиясэддинов? Балаханов? Ты же их знаешь, гага... Дело-то политическое!
Субханвердизаде сильно, рывком встряхнул его.
– Татарчонок без тебя запутается в горах!.. Да подымись ты, жалкий слизняк! Если нам придется туго, то мы разделаемся и с Алешей и с Балахановым!
У ворот раздались отчетливо прозвучавшие в предутренней тишине голоса:
– Товарищ Гашем, мы готовы!..
– А где запасной ящик с патронами?
– Да ведь у тебя лошадь-то расковалась!
– Иду-у-у!
– крикнул Субханвердизаде, снимая со стены винтовку и револьвер, силком заставил Дагбашева натянуть шинель, потушить лампу.