Ректор поневоле

Никитина Анастасия

Надо ли говорить, что спать я легла ещё нескоро? Сперва пришлось вызвать духа, чтоб перестелил постель. Странное дело. Я никогда не отличалась особой брезгливостью. Заснуть после попойки на полу трактира вповалку с наёмниками — такое бывало. Задремать под кустом или на обочине, если поблизости не оказалось трактира — всегда пожалуйста. Но вот ложиться на простыни, по которым елозила костлявым задом невеста дядюшки, мне не захотелось.

Пока прислуга занималась бельём, я лениво наблюдала за переполохом в парке под окнами. Десяток светляков

заливал поляну ярким светом, и обзор был лучше, чем из королевской ложи в театре — всё, как на ладони. Первыми, разумеется, прибежали дежурные студиозы. Будущая целительница, выбирающаяся задом наперёд из колючих кустов, вызвала взрыв громового хохота. Следом прискакала профессор Карна в цветастом халате поверх ночнушки. Она зрелище не оценила, и её возмущенные вопли перебудили тех, кто не успел проснуться от визга падающей девчонки и гогота зрителей. Окна общежития напротив вспыхивали одно за другим, через подоконники перевешивались полуодетые студиозы… Сообразив, что через несколько минут любопытная толпа наплюёт на правила и выплеснется посреди ночи в тёмный парк, Карна подцепила всклокоченную виновницу торжества под локоток и повела к корпусу преподавателей.

Отсмеявшись, я закрыла окно и вернулась в кабинет. Сна не было ни в одном глазу. Нет, всё это, конечно, безумно весело, но на Тракте-то гораздо веселее. Да и вряд ли каждый вечер ко мне будет вваливаться очередная дура, чтобы не дать госпоже ректорше заскучать окончательно.

Плюнув на здоровый сон, я поднялась. Отправлюсь-ка я всё-таки в трактир: знакомство с первым студиозом стоит отметить. Хорошо, что мне положен личный портал. Можно не тащиться коридорами, набитыми растревоженными преподавателями и духами.

Полчаса спустя моё высочество уже восседало за обшарпанным столом в трактире «У наёмника» с кружкой вина.

«Вот оно, счастье», — подумала я, и в то же мгновенье едва не воткнулась носом в упомянутую кружку, получив увесистый шлепок между лопаток.

— Рогетта! — рыкнул смутно знакомый голос у меня за спиной. — Куда пропала, бродяга?

Только один человек, если можно так назвать отпрыска гнома и тролихи, приветствовал меня таким образом.

— Крупп… — проворчала я, медленно оборачиваясь. — Я тебя в прошлый раз предупреждала?

Искра сорвалась с ногтя синей молнией, и полугном взлетел под потолок, с хохотом размахивая длинными ручищами. «На полпальца не достал, паршивец, — успела подумать я, отшатнувшись от лопатообразной пятерни, мелькнувшей перед самым носом. — Хороша была бы ректорша с фингалом…»

— Я тебя предупреждала, что об меня чесать кулаки нельзя?

— Дык я ж со всем почтением, госпожа магичка, — гоготал он. — Легонечко, как котёнка погладил!

Завсегдатаи застучали кружками по стойке:

— Так его, Рагетта! Допрыгался, остряк хренов!

Крупп, несмотря на неудобную позицию, метко засветил особо ретивому крикуну своей опустевшей кружкой, предварительно гигантским глотком допив то, что ещё не успело пролиться на посетителей внизу.

— Рагетта, — проворчал хозяин, неодобрительно посмотрев на расколовшуюся о чугунную башку наёмника посудину, — за бой я с тебя спрошу.

Крупп со вчерашнего дня и так в долг пьёт.

— Да ладно тебе, Адам. От одной кружки не обеднеешь. Ты их связками покупаешь за грош десяток.

— Если каждый из вас, душегубов, за вечер одну кружку разобьёт, я через месяц разорюсь! — завёл знакомую волынку трактирщик.

— Да не ной уж, — усмехнулась я, бросив на стол мелкую серебряную монету. За время моего отсутствия не изменилось ничего, даже Адам ныл точно так же, как и раньше. — Всем по кружке твоей кислятины за моё здоровье!

— Эй! Рогетта! А мне? — впервые выказал беспокойство Крупп.

— Народ наёмный, — я развернулась к стойке спиной, обводя довольным взглядом штук двадцать рож разной степени ободранности.

— Рогетта, да ты что?! — возмущенно заорал полугном, перебивая тост.

Я демонстративно поковырялась в ухе:

— Ветер в трубе гудит, что ли? Вроде, и выпить не успела, а голоса какие-то чудятся. Ладно. О чём это я? Ах, да! Народ наёмный!..

— Рогетта! Зараза! — буквально взвыл оскорблённый в лучших чувствах Крупп.

— О, брат! — притворно удивилась я, поднимая голову. Дольше тянуть было опасно, «брат» мог и запустить в меня чем-нибудь тяжёлым, вроде сапога или ножен. Бывали прецеденты. — Что ты там делаешь?

— Люстрой работаю! — оскалился полугном. — Не видишь, что ли? Так что ты мне мою посудину сюда левитируй, если твоему ведьмовству не трудно.

— Конечно, брат! Трактирщик, бочонок вина сюда!

— О, да! — обрадовался Крупп. — С таким маслом я готов светить хоть всю ночь!

От хохота наёмников затряслать не только люстра, но и вся таверна. Впрочем, я не отставала от них и, в конце концов, уронила полугнома на чей-то стол. Орк, внезапно обнаруживший в своей тарелке чей-то здоровенный башмак, с минуту подумал и перекинул ошарашенного падением Круппа на соседний стол. А так как силушкой наёмника Создатели не обделили, шваркнулся тот знатно.

Минуту спустя потасовка стала общей. Я только и успевала, что отпихивать ногами особо ретивых драчунов. Высмотрев красную телогрею, я выдернула полугнома из свалки, прямо из-под табурета, который собирался опустить на его лохматую голову обозлённый орк. Мы устроились в относительно безопасном углу за стойкой и чокнулись найденными тут же кружками.

— За народ наёмный! — воскликнул Крупп.

Я кивнула и, выбросив из кружки дохлого паука, свалившегося откуда-то сверху, глотнула кислого вина.

— Рагетта! — прикрывая закопчённым котелком голову, к нам на четвереньках подполз Адам. — Ведьма ты, Создателями проклятая! Они же разнесут таверну к ифитам! Кто за это заплатит?!

— Не зуди, хозяин, — отмахнулась я. — Ну, пошуршат ребята немного, разомнутся. Ничего не станется с твоим заведением!

— Стража набежит, Рагетта, — продолжал причитать толстяк. — Опять меня оштрафуют! Откуда ты снова взялась на мою голову, бешеная ведьма?!

— Стража? — хохотнул Крупп. — Посмотрел бы я на того бесстрашного стража, который сунется хмельной народ наёмный разнимать. Никто не придёт, папаша, не стони. Что, в первый раз, что ли?