Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Я думаю о ней.

Серые глаза и каштановые волосы. Ее мягкий голос. Как она сначала молчала, когда мама принесла ее домой. Она не говорила, и от нее плохо пахло, и она выглядела крошечной. Маленькая.

Я не знал этих слов тогда, когда был еще ребенком. Но теперь я знаю. Она выглядела… больной.

Мои колени были бугристыми, нога была сломана, и я был худым. Наверное, в этом плане я не намного больше, чем сейчас, но я отодвигаю эту мысль в сторону, потому что

сейчас я не в клетке. Я свободен.

Но она… ей было хуже, чем мне.

А сейчас?

Я наклоняю голову, давление нарастает за моими глазами. Если я убью себя, никто не спасет ее. Никто не знает ее имени. Никто не знает, как много она значит для кого-то. Для меня.

Они могут причинять ей боль. Могут морить ее голодом. Избивают ее.

Скрип половицы за дверью заставляет меня вздрогнуть, и я роняю ручку и блокнот, отступаю к стене рядом с моей маленькой кроватью, подтягиваю колени к груди, пытаясь вдохнуть. Выдохнуть. Вдохнуть.

Вдох.

Мой мочевой пузырь почти освободился, и после того, как я столько раз мочился в ящик, иногда я задаюсь вопросом, знаю ли я, как его удержать, но я, блядь, пытаюсь.

Я пытаюсь сейчас, и когда я вижу, кто это входит в мою комнату, становится немного легче. Мое сердце замедляется, совсем чуть-чуть, и страх не так ярок на моем языке.

Это она.

Младшая сестра. Ей девятнадцать, она на два года старше меня, но она все еще живет здесь, и я слышу, как он кричит на нее. Ее отец.

Мой приемный отец.

Я слышу ее плач в комнате рядом с моей, и она пытается заглушить его подушкой, но я хорошо знаю этот звук. Я делаю то же самое.

Она не заползает в мою кровать, как старшая сестра. Она не бьется своей киской о мою ногу и не кричит о своем отце. Не смотрит и не смеется, когда он тащит меня в клетку.

Она ничего этого не делает, и иногда, когда может, приносит мне еду в этот ящик.

Но они всегда знают.

Потому что иногда мне нужно… сходить туда в туалет. И они, кажется, знают, когда она меня кормит.

Я видел, как он бил ее за это.

Теперь она складывает руки на груди и оглядывается через плечо, как будто боится, что он найдет ее здесь.

Между нами повисла тишина. Может быть, их сейчас нет дома. Они не разговаривают со мной.

Она оборачивается, чтобы посмотреть на меня, ее ярко-голубые глаза смотрят на меня. Яркие, но… мертвые. Как будто ее почти нет.

Едва держится.

Мне знакомо это чувство.

Но она

одета в приталенные джинсы, черную футболку, которая показывает ее бледную кожу, но она не голодает. У нее большие сиськи, упирающиеся в футболку, и толстые бедра, прощупывающиеся в джинсах.

Возможно, у нее не все так хорошо, как у ее старшей сестры, но все же лучше.

Она смотрит на блокнот, исписанный красной ручкой. На саму ручку, которая покатилась к стене рядом со мной.

Прикусив губу, она снова поднимает на меня глаза.

— Ты голоден? — тихо спрашивает она, ее голос такой мягкий. Застенчивый.

Я сжимаю челюсть и чувствую пустоту в желудке. Как в яме. Я только вчера вечером вышел из клетки. Они не кормили меня.

Моя голова кажется космической, живот как будто касается моей спины.

Я все равно качаю головой, не желая давать ей слова.

Моя рука начинает дрожать, и я сжимаю пальцы противоположной руки вокруг запястья, пытаясь сохранить неподвижность.

Ее глаза отслеживают движение, и я чувствую, как по мне пробегает тепло. Смущение.

Я так устал смущаться.

Я хочу, чтобы она ушла.

— Их здесь нет, — шепчет она. — На несколько часов.

Я провожу сухим языком по зубам, представляя, как спускаюсь вниз. Нахожу что-то на кухне. Но у Форгов есть персонал, и они не имеют права позволять мне бродить. Я должен всегда оставаться здесь, и если меня поймают за блужданием, меня бросят обратно в темноту. В эту клетку.

Хныканье, кажется, пробивает себе путь в горле, и мое лицо горит. Я ненавижу ее. Я ненавижу ее так чертовски сильно.

— Убирайся, — говорю я, слова хриплые, голос хриплый от вчерашних криков. Умоляю освободиться. — Убирайся. Убирайся.

Она делает шаг назад, ее глаза печальны.

— Сейчас ты в безопасности, — почти умоляет она меня. — Sicher, помнишь?

От этого немецкого слова мне становится чертовски плохо.

Я должен выбрать язык, кроме латыни. Хоть раз я мог что-то выбрать, и я выбрал немецкий, из-за нее.

Теперь я чувствую себя глупо.

Я глуп.

Я чертовски глуп.

— Убирайся! — кричу я ей, ненавидя то, что мои глаза наполняются слезами, и я слишком устал, чтобы встать, и я слишком устал, чтобы убить себя, и я просто хочу, чтобы все это закончилось.

Она снова отступает, затем убегает в свою комнату. Я слышу, как она закрывает дверь. Слышу, как она прыгает на кровать.