Разушенный мальчик

Роуз К. В.

Уберечь ее.

Если бы я только знал тогда то, что знаю сейчас, я бы побежал с ней. Убежал бы так далеко, чтобы никто не смог нас найти. Никто бы нас не поймал.

Никто, блядь, не причинит нам вреда.

Я тяжело сглатываю, открываю глаза и осматриваю хорошо освещенную, просторную спальню каюты. Занавески отдернуты, с балкона льется солнечный поток, за ним деревья и голубое небо. Я слышу тихое бормотание внизу и удивляюсь тому, что так хорошо спала.

Может быть, вчера вечером я почувствовал боль моей сестры?

Слушать ее тихий плач

в машине по дороге домой?

Знание того, что она отпустила его?

Медленная улыбка кривит мои губы, когда я убираю руку с ребер, переворачиваю ладонь и смотрю на шрамы вдоль запястья.

Люцифер Маликов никогда бы не сделал того, что я сделал для нее.

И когда она со мной, я не думаю о том, сколько раз в жизни мне хотелось умереть.

В основном потому, что она была далеко от меня.

Больше никогда.

И мне больше не придется причинять себе боль.

Что люди не рассказывают о попытках самоубийства?

Они не рассказывают вам о гребаном вздрагивании.

В тот момент, когда кровь льется из запястий, или ты погружаешься в небытие, и ты должен чувствовать покой. Ты должен чувствовать счастье, зная, что конец близок. Так близко, что ты можешь почувствовать его вкус. Почувствовать его. Почти погрузиться в него. Они не говорят вам, что именно в этот момент вы будете сожалеть об этом.

В тот самый момент, когда ты хочешь умереть, потому что ты не хочешь умирать.

Ты хочешь убить себя, потому что ты был таким глупым.

И когда я потерял сознание в той ванне, в дерьмовом номере отеля в глуши, все, о чем я мог думать, была она.

О том, как я не смогу защитить ее, если буду гребаным гниющим трупом.

Как я был таким. Блядь. Глупым.

Я сгибаю пальцы, скручиваю их в кулак и закрываю глаза, снова прислушиваясь к голосам снизу.

Боже, я, блядь, люблю ее.

Я, блядь, люблю ее больше всего на свете.

Больше, чем жизнь.

Смерти.

И я никогда не отпущу ее задницу. Больше никогда.

Тем не менее, она может знать, что он сделал. Как он позволил ей так легко уйти. Но это не значит, что она прыгнет в мои объятия.

Моя улыбка становится шире.

Я планировал и это.

Глава 15

Я бегу по лесу за своим домом. Я не спал, кажется, несколько дней.

Но мне приятно бежать. И это больно, потому что последние три недели я только и делал, что накуривался, напивался, спал и чертовски буянил.

Это лучше. Продуктивнее. Я должен сосредоточиться на своем дыхании, обращать внимание на лесную подстилку, на деревья впереди. Здесь нет четкого пути,

мне это нравится.

Жарко для весны, и пот стекает по моей голой спине. Легкие раздуваются, ноги болят. Мне нужно навсегда бросить курить и, наверное, отказаться от кокса, но я уже знаю, что не сделаю ни того, ни другого.

Три мили, и пора разворачиваться, чтобы пройти три мили обратно.

Впереди толстое дерево, и как раз в тот момент, когда я собираюсь свернуть вокруг него, потому что его невозможно не заметить, даже если бы я не был сосредоточен, я останавливаюсь и упираюсь руками в шершавую кору дерева.

Мое сердце колотится, дыхание затруднено, солнце проникает сквозь навес над головой и бьет мне в спину.

Но все это не имеет значения.

В этот момент мне все равно. Потому что все, что я вижу под своими раздвинутыми пальцами, это гладкий ствол дерева, с которого содрана кора в форме неровного квадрата.

Инициалы.

Л & Л.

Под этим? M.

В круге чертово сердце.

Я прижимаюсь лбом к дереву, прислоняюсь к нему, вытянув руки, пальцы впиваются в шершавую кору. Закрыв глаза, я представляю себе это. Через несколько недель после свадьбы мы отправились на пробежку.

Как мы всегда делали. Вместе. Даже в самые плохие дни, даже когда вечером мы растворялись в криках, слезах и ненависти, утро было зарезервировано для нас. Мы бегали вместе или не бегали вообще. Однажды утром она почувствовала себя плохо.

Я остался дома.

В другой раз я был измотан коксом, который не употреблял.

Она осталась дома.

А в то утро, когда случилось это, эта хрень в нескольких дюймах под моими пальцами, мы трахались три раза, прежде чем встать с постели. Прежде чем мы оделись, надели кроссовки. И бандану.

Я даже сейчас ее не ношу, но Сид настояла. Ей нравилось, и она любила, когда мы оба носили ее.

Вместе с банданой она всегда носила нож, и когда мы добрались до этого дерева, когда мы бежали обратно, вот так, она остановила меня, выкинув руку, поймав меня на середине бега. Я остановился, смотрел, как она сдирает кору.

Когда я понял, что она делает, я помог ей.

Потом она вынула нож из маленького кармана своих беговых штанов и вырезала вот это. Это было так неожиданно. Так… странно от нее исходило. Девушка теней, созданная из тьмы и сожалений. Воспоминания о травмах, которые она едва пережила, спрятаны за черным занавесом в ее сознании, чтобы сохранить рассудок.