Разбудить сердце

Андрес Кэти

— Привезите как можно быстрее телефон. Да. Черный. На Дмитрия Сергеевича. Спасибо, — сказала она и снова уткнулась в ноутбук, как ни в чем не бывало.

Я моргнула, пытаясь осмыслить происходящее. Капец, они все тут странные. То ли я попала в какой-то театр абсурда, то ли это Москва такая — место, где все орут, разбивают телефоны и делают вид, что это нормально. Я покачала головой и вернулась к своим таблицам, но мысли путались. Кто этот мужик? Почему Лена даже бровью не повела? И что, черт возьми, творится с Ковалевым?

Не успела я углубиться в свои размышления,

как дверь лифта звякнула, и в офис вошел Артем Соколов. Его появление было как вспышка — светлые волосы, голубые глаза, наглая ухмылка, будто он только что выиграл миллион. На этот раз он не стал задерживаться: бросил короткое «Привет», даже не взглянув на нас, постучал в дверь кабинета Ковалева и, не дожидаясь ответа, вошел. Я закатила глаза. Ну конечно, этот парень ходит, как к себе домой. Похоже, Лена не шутила, когда говорила, что он тут «особенный».

Артем пробыл в кабинете недолго — минут пять, не больше. Когда он вышел, его ухмылка стала еще шире, как у кота, который стащил сметану и знает, что его не поймают. Он направился прямо ко мне, и я невольно напряглась. Он уселся на край моего стола, так близко, что я уловила запах его одеколона — что-то резкое, дорогое, с ноткой цитруса. Его голубые глаза скользнули по мне, задержавшись на платье, которое, черт возьми, я все еще ненавидела.

— Смотрю, ты уже готова, — сказал он, его голос был низким, с легкой насмешкой. — Идем?

Я уставилась на него, чувствуя, как брови сами ползут вверх. Готова? Куда? Я моргнула, пытаясь собрать мысли.

— Куда это? — спросила я, скрестив руки и прищурившись. — Ты о чем вообще?

Он хмыкнул, будто я сказала что-то забавное, и кивнул на букет роз, который все еще красовался на моем столе, как розовый маяк посреди офиса.

— Как это куда? Ты записку в цветах видела? На ужин, Колючка, — он подмигнул, и его улыбка стала еще наглее. — Злой и опасный отпустил тебя пораньше, так что не ломайся.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли. Злой и опасный? Это он про Ковалева, что ли? И что значит «отпустил»? Я бросила взгляд на Лену, которая, похоже, забыла, как дышать. Ее глаза блестели, как у ребенка, который смотрит на витрину с конфетами, и я почти слышала, как она мысленно кричит: «Иди, дура, это же Соколов!»

Я сжала губы, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь раздражения и… черт, любопытства? Артем сидел, глядя на меня с этой своей ухмылкой, будто знал, что я уже на крючке. Я выпрямилась, стараясь выглядеть уверенно, хотя сердце колотилось, как после спринта.

— Слушай, Соколов, — начала я, добавив в голос побольше яда, — я не бегаю на свидания по первому щелчку пальцев. И, между прочим, у меня работа. Отчеты, дедлайны, знаешь, такие взрослые штуки. Так что спасибо за розы, но я, пожалуй, пас.

Он рассмеялся — громко, заразительно, и я невольно почувствовала, как уголки губ дергаются. Черт, этот парень умел быть обаятельным, даже когда бесил. Он наклонился чуть ближе, его глаза блестели, как у кота, который играет с мышкой.

— О, Колючка, не надо так хмуриться, — сказал он, понизив голос. — Я же не на свадьбу зову, просто поужинать. Еда,

вино, пара шуток. Ковалев сказал, что ты сегодня свободна, так что не выдумывай отмазки. Или ты боишься, что не устоишь перед моим обаянием?

Я фыркнула, закатывая глаза, но щеки предательски вспыхнули. Боится, он сказал? Да этот тип вообще не знает, с кем связался! Я хотела уже выдать что-нибудь едкое, но снова поймала взгляд Лены. Она смотрела на меня с такой смесью восторга и зависти, что я почти услышала ее мысли: «Настя, ты что, совсем? Это же Артем Соколов!»

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри борются гордость и… что-то еще. Эмма вчера права была — я в окружении двух красавчиков, один из которых, похоже, решил, что я его новый трофей. И, черт возьми, я устала быть просто «дочкой Волкова» или новенькой, которую все проверяют. Может, стоит сыграть по своим правилам?

— Ладно, — выдохнула я, вставая и поправляя платье. — Но только потому, что я голодная, а не из-за твоих голубых глаз, ясно?

Артем хохотнул, спрыгнул со стола и сделал театральный жест, указывая на дверь.

— О, Колючка, ты еще пожалеешь, что упомянула мои глаза, — сказал он, подмигивая. — Пошли, ресторан ждет.

Я бросила взгляд на Лену, которая, кажется, готова была аплодировать. Схватив сумку и стараясь не думать о том, во что я ввязываюсь, я пошла за Артемом. Его уверенная походка, эта наглая ухмылка, запах его одеколона — все это кружило голову, как вино, которое, я была уверена, он закажет в ресторане. Но внутри я твердила себе: это не свидание, это просто ужин. И, черт возьми, я не собираюсь поддаваться его чарам. Пусть думает, что он в игре, но правила буду задавать я.

Ресторан оказался одним из тех мест, где каждый предмет интерьера кричал о деньгах. Высокие потолки с хрустальными люстрами, отбрасывающими мягкий свет на мраморные полы, темные деревянные панели, украшенные тонкой резьбой, и столы, накрытые белоснежными скатертями, такими идеальными, что казалось, их гладили под микроскопом. За панорамными окнами открывался вид на ночную Москву — огни небоскребов, река, переливающаяся под мостами. Официанты двигались бесшумно, как тени, а в воздухе витал аромат свежих роз и дорогого вина. Я невольно замерла у входа, чувствуя себя не в своей тарелке.

В детстве мы с мамой и отцом иногда ходили в такие рестораны. Я сидела между ними, болтая ногами под столом, пока мама смеялась над моими рассказами, а отец, тогда еще не такой холодный, подливал ей вина и шутил с официантами. Эти воспоминания вспыхнули так ярко — мамин теплый взгляд, ее рука, поправляющая мне волосы, — что горло сжалось. Я тряхнула головой, отгоняя прошлое. Не время. Не место.

Артем, стоявший рядом, слегка коснулся моего локтя, возвращая меня в реальность. Он был галантен, как будто играл роль из старого фильма: открыл передо мной дверь ресторана, придержал ее, пока я проходила, а потом, когда нас проводили к столику у окна, отодвинул для меня стул. Я невольно приподняла бровь — слишком уж идеально он это делал, будто тренировался. Но его улыбка, мягкая и без привычной наглости, почему-то не раздражала.