Разбудить сердце
Шрифт:
— И вот, представляешь, — говорил он, размахивая вафельным рожком, — я такой: «Смотри, как я могу!» А она кричит: «Тормози, идиот!» И мы в итоге застряли в грязи, по колено. Пришлось вызывать трактор!
Я хохотала, чуть не уронив свое мороженое, и он, заметив это, подхватил мою руку, чтобы я не испачкалась. Его пальцы были теплыми, несмотря на прохладный вечер, и я вдруг поняла, что не отстраняюсь. Это было странно — я, которая всегда держала парней на расстоянии, сейчас стояла рядом с ним, смеялась и чувствовала себя… свободной.
Мы дошли до Красной площади, где было почти пусто,
— Знаешь, — сказал он тихо, — я люблю этот город. Он жесткий, суетливый, но в нем есть что-то… настоящее. Как в людях, которые не притворяются.
Я посмотрела на него, и в его голосе не было привычной насмешки. Он был искренним, и это тронуло меня больше, чем я ожидала. Я кивнула, чувствуя, как что-то внутри отзывается.
— Ага, — ответила я, глядя на огни площади. — В Лондоне тоже было так. Город давит, но если найти свой уголок, он становится домом.
Он повернулся ко мне, и его глаза блестели в свете фонарей.
— А Москва уже стала твоим уголком, Колючка?
Я улыбнулась, пожав плечами.
— Пока не знаю, Соколов. Но, кажется, ты делаешь ее чуточку интереснее.
Он ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было наглости — только тепло. Мы стояли так еще минуту, глядя на город, и я чувствовала, как ночь обволакивает нас, как будто Москва на миг стала нашей. Артем был не тем, кем я его считала, и, черт возьми, мне это нравилось. Он был обычным — не в смысле скучным, а в смысле настоящим. И в эту ночь, с мороженым в руке и его смехом в ушах, я поняла, что, может, и правда не зря согласилась на этот ужин.
Глава 9
Дмитрий Ковалев
Я ввалился в квартиру, сбрасывая пиджак на вешалку у двери. День выжал меня досуха: отец с его вечными нотациями, немцы, грозящие разорвать контракт, и эта чертова Волкова, которая лезет в голову, как заноза, со своими отчетами и дерзкими ответами. Хотелось тишины, виски и забыть про все хотя бы на пару часов. Москва за окном сверкала холодными огнями, но в квартире было темно, как в склепе. Ни звука, ни света, только слабый запах духов Екатерины — приторных, цветочных, как всегда. Обычно она либо тусит до утра, либо спит, напившись, в спальне. Но сегодня воздух был тяжелым, будто пропитанным чем-то, чего я не мог уловить.
Я прошел в гостиную, споткнувшись о ее туфли, брошенные у порога. Чертыхнулся про себя, но потом замер. В темноте, у подножия лестницы, ведущей в спальню, я увидел тень. Екатерина. Она сидела на полу, обхватив колени, ее плечи дрожали. Раздражение накатило волной. Опять напилась? Это уже не новость.
— Напилась так, что до постели дойти не можешь? — бросил я, щелкнув выключателем. Свет залил комнату, резкий, как удар, и я замер.
Ее платье было порвано на плече, ткань свисала лохмотьями. Волосы, обычно идеально уложенные, растрепались, пряди липли к лицу, будто она бежала под дождем. Колени, прижатые к груди, были в крови — кожа содрана до мяса. Она сидела, уткнувшись лицом в
— Катя? — голос мой дрогнул, и я сам это услышал. В три шага я оказался рядом, опустился на колени, чувствуя, как паркет холодит ладони. — Эй, что случилось?
Она не подняла головы, только сильнее вцепилась в свои колени, будто они были единственным, что держало ее в этом мире. Я протянул руку, осторожно коснулся ее плеча, но она вздрогнула, как от удара, и отшатнулась. Ее лицо, когда она наконец посмотрела на меня, было бледным, макияж размазан, глаза красные, полные слез. Екатерина, которая всегда была как с обложки — идеальная, холодная, язвительная, — сейчас выглядела как разбитая кукла.
— Кать, говори, черт возьми, что произошло? — я старался держать голос ровным, но внутри все кипело. Страх, злость, растерянность — все смешалось, как яд. — Ты упала? Кто-то… кто-то сделал тебе больно?
Она открыла рот, но вместо слов вырвался хриплый всхлип. Ее губы дрожали, она пыталась что-то сказать, но слезы душили, и она снова уткнулась в колени, зажав рот рукой. Я почувствовал, как кровь стучит в висках. Кто-то сделал это с ней? Или она сама? Мысли путались, но я заметил синяк на ее запястье — темный, свежий, как от чьей-то хватки. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони.
Я поднялся, осторожно подхватил ее под руки и помог встать. Она была легкой, почти невесомой, как будто вся ее сила ушла в эти слезы. Я повел ее к дивану, усадил, стараясь не задеть ее разодранные колени. Она не сопротивлялась, только вцепилась в мою рубашку, как ребенок, боящийся, что его оставят одного.
— Кать, — начал я, садясь рядом и глядя ей в глаза. — Назови имя. Кто это сделал?
Она снова всхлипнула, ее руки дрожали, но она наконец подняла взгляд. Ее голос был слабым, почти шепотом, но каждое слово резало, как нож.
— Это… Марк, — выдавила она, и слезы снова потекли по ее щекам. — Он… он нашел меня.
Я замер, чувствуя, как кровь леденеет в жилах. Марк. Ее бывший. Тот самый, о котором ее отец рассказывал мне, когда мы только поженились. Марк был ее первой любовью — харизматичный, обаятельный, пока не подсел на наркотики. Тогда он стал неуправляемым: крики, угрозы, побои. Екатерина ушла от него, когда он в очередной раз поднял на нее руку, но, как говорил ее отец, посадить его не получилось — слишком хитрый, слишком скользкий. Вместо тюрьмы его отправили в лечебницу, и с тех пор, больше восьми лет, о нем не было вестей. Я думал, он исчез. Ошибся.
— Что значит, нашел? — спросил я, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все кипело. — Что он сделал?
Она сжалась, ее пальцы впились в ткань дивана. Голос дрожал, слова вырывались рваными кусками.
— Мы были в клубе с девчонками… танцевали… и тут пришел он. — Она запнулась, ее глаза расширились, будто она снова оказалась там, в том клубе. — Я не хотела с ним идти, правда, Дима… но он настоял. Сказал, что хочет поговорить. А потом… он… — Она снова заплакала, закрыв лицо руками, ее плечи затряслись. — Он…