Рассказы
Шрифт:
Таллинн – в переводе «датская крепость». Копенгаген – в переводе «купеческая гавань».
На стенах дворцов вместо кумачовых лозунгов – голубые гобелены. С викингами, крестоносцами, псами-рыцарями. Совершенно другая история. Хотя события те же самые. Боюсь, что история – не наука, а точка зрения.
На дороге между адом и раем – сутолока, автомобильные пробки. Стенька Разин на «Волге». Запорожцы на лошадях. Древние рабы римские с транспорантами «Спартак – чемпион!» Хрущев, похудевший от беготни взад и вперёд. Гитлер со Сталиным на одном мотоцикле, сбоку Наполеон в люльке укутавшийся. Папа Карло по фамилии Маркс
Правители, герои, мудрецы – все бегают из рая в ад и обратно, в зависимости от того, куда их посылает историк. Или народ.
Копенгаген и Ленинград – крупные порты. Отличаются они тем, что в Копенгагене рыбы – как грязи, а у нас – только грязь и никакой рыбы.
Зато наши химики первыми создали искусственную рыбу: наливаешь в стакан водку и пиво – и получается ерш.
Датчане долго не могли меня понять: «Ерш?! Как же он в стакане живёт?!»
Знаменитый завод «Туборг». На дубовом столе – группы разноцветных и разновеликих бутылок с пивом.
Я не знаю по-датски, мой сосед не знает по-русски. После того, как выпили, вдруг стали говорить.
Хмель – лучший переводчик.
– Крепкие напитки у нас пьют только по праздникам, – говорит мой сосед.
– У нас тоже пьют только по праздникам, – говорю я. – А праздник у нас тогда, когда есть что выпить.
В разговор вступает хозяин:
– Наш завод выпускает пять миллионов бутылок пива.
– В год? – спрашиваю я.
– В день, – уточняет хозяин.
Вся страна – 5 миллионов. И один день завода – 5 миллионов. Повальная автоматика. Несколько сотен рабочих. Следят только за тем, чтобы не было брака. Если бутылка или банка с браком, её зацепляют какой-то клюшкой и сдергивают с конвейера.
– Неужели вы столько выпиваете?! – спрашиваю я, начиная девятую кружку.
– Нет, часть идёт на экспорт.
– Ну, уж баночное, наверно, себе оставляете?
– Как раз наоборот – баночное экспортируем. Зачем засорять банками свою страну?
Вспоминаю наше баночное пиво – со своей банкой и приходишь.
Напившись, мы поем. Датчане любят петь. Как, впрочем, и все другие народы.
На обратном пути от «Туборга» я увидел человека, который нес из магазина десяток бутылок. Причем – все в руках: под мышками и между пальцев. Одна вдруг упала. Он наклонился за ней – с боем посыпались другие! У него осталась только одна целая бутылка. Что бы вы сделали на его месте? Зарыдали бы, застрелились или написали бы жалобу, почему не выпускают бутылки из бронированного стекла? Не знаете. А он сделал вот что. Он рассмеялся и сам грохнул оземь последнюю!
Приехав домой, в отчете о поездке за границу я написал: «Пропагандировал наш образ жизни – пил водку без закуски»
Датчанин, отправляясь на работу, берет с собой пластмассовую коробочку с бутербродами. 6-8 штук, завернутые ещё в фольгу. Пиво он покупает прямо на месте.
Русскому человеку, отправляющемуся на работу, жена дает деньги на пиво и деньги
Туалет в Дании, как и в России, находишь по запаху. Только у них запах – клубничный.
В датский туалет заходишь, как в парфюмерный магазин. Зеркала, кафель, операционная чистота. Ароматное жидкое мыло в прозрачном пистолете. Два барабана с бумажной лентой разной ширины. Я постеснялся спросить, почему одна лента – узкая, а другая – широкая? Для рук и для другого места? Третий барабан – с полотенцем. Полотенце – чистое, теплое, отглаженное. Или оно чистится, греется и гладится прямо в барабане, или его там в барабане сотни метров, – не знаю. Знаю только, что наши барабаны всегда были пустые, и от этого громко гремели!
Никаких инструкций пользования туалетом. Никаких проверяющих соблюдение этих инструкций, как у нас – в виде бабули за столиком со стаканом чая и бутербродом. Никаких стенгазет к праздникам под заголовком «Красный стульчак» (печатный орган).
Все туалеты в Дании бесплатные. Некогда думать об этих мелочах, поэтому эти мелочи продуманы. И не надо в поисках мелочи лихорадочно шарить по карманам.
Описывать наши туалеты я больше не буду. Они описаны и без меня вдоль и поперек. Но скоро даже в такой туалет можно будет попасть только по знакомству. Поэтому у нас пора уже выпускать новую единую карточку: автобус, троллейбус, трамвай, метро, талоны на еду, туалет. Правда, количество еды на душу, точней, на тело населения уменьшается с такой стремительностью, что, думаю, потребность в туалете скоро отпадет сама собой.
На одной из улиц Копенгагена я столкнулся со своей знакомой, которая там была уже неделю.
– Что тебе понравилось больше всего? – спросила она.
– То, что туалеты бесплатные, – сказал я.
– Как – бесплатные?! – ахнула она.
После этого разговора она стала забегать во все туалеты по десять раз на день и накручивать себе в сумки дармовую бумагу.
Как она объясняла потом изумленным таможенникам – для салфеток на свадьбу дочери.
Все это, конечно, я датчанам рассказывать не стал. Все это я от них скрыл. И про квартиры наши скрыл, где на всех жильцов только один туалет около кухни, который находится в ванной.
Представляю, какой это для них был бы удар! Для них, у кого в отдельной пятикомнатной квартире на двух человек у мужа и жены по отдельному туалету и по отдельной ванной. Представляю, как они изменили бы ко мне отношение! Подарили бы мне, наверно, килограмм мыла и пачку презервативов, «чтобы таких, как я, больше не было». И наверно, такой, как я, обязательно бы спросил: «А примерить можно?»
Наш быт – вот что, думаю, должно быть государственной тайной, а не последние конструкции танков и самолетов, уменьшенные копии с которых продаются свободно на Западе в магазинах игрушек.
Быть русским сейчас модно. Многие там увлекаются сейчас русским. Да и не только там, но и здесь. Русские тоже хотят быть похожи на русских. И не потому, что это нравится Пьеру Кардену. Мода на нас – это не мода на наши станки, вещи, пищу (даже русская водка западного производства крепче и вкусней). Им нравятся наши очи черные, красный рок, павло-посадские узоры и непорочность, как им кажется, русских дев. Мы для них – экзотика. Как для нас экзотика – пальмы, слоны и танец живота.
Их любовь к нам не так глубока, как наша к самим себе.