Пятьсот пять
Шрифт:
— Ох, госпожа Ласси, конечно, не расскажу, но Хант-стрит…. — кучер продолжал ворчать всю дорогу до оной, но девушка его совсем не слушала. О том, что будет, увидь ее там кто-нибудь из знакомых — а у нее даже не было с собой вуали — Ласси не было никакого дела. Единственной, что ее волновало, сумеет ли она найти гарда, убедит ли его ей снова помочь и — совсем немного — что он потребует в обмен.
— Останови здесь, — потребовала она у Гаррета, не дав тому доехать до дома с красными фонарями. Впрочем, те по какой-то странной причине было потушены. По какой, Лас не задумалась. Главное — знакомый портье был на месте.
— Леди? — удивился тот, когда осознал, что бегущая по улице девушка направляется к нему, и даже отступил от двери ей навстречу.
— Мне нужно! — выпалила Ласси и, не останавливаясь, пробежала мимо удивленного
— Это вы!
Развернуться Ласси позволили, но из захвата так и не выпустили. И почему она сразу не заметила, как темно в холле? В доме свиданий был выходной? Однако из-за погашенных ламп и тьмы, свободно струящейся вокруг гарда, лица его снова не было видно, лишь твердый подбородок и сжатые в узкую полоску губы. И как-то очень быстро эти губы оказались очень близко, настолько близко, что между ними и ее собственными не осталось ни малейшего зазора, ни малюсенькой щели.
— У меня к вам дело! Просьба! — Ласси еле-еле удалось разорвать поцелуй.
— Какое же? — голос мужчины обволакивал, как и его руки, и был настолько спокоен, словно он и не представлял, что привело к нему девушку. А может, действительно, не представлял?
— У нас снова, — начала Лас, — пропал ребенок. Я вас прошу….
— Его нашли, — прервал ее гард, выпустив одну ее руку и проводя освободившейся ладонью по ее щеке, затем шее, ключице. — Сейчас он уже должен быть в приюте.
— Как?! — вскинулась Лас, не сразу поверив. — А Марика? Похитители?
— Задержаны, — спокойно, словно был совсем безразличен к этому факту, ответил тот, продолжая поглаживать девушку.
— Но как?! — Ласси пока удавались только восклицания. В то, что говорил гард, было трудно вот так сразу поверить. Казалось, нужны объяснения, рассуждения, толкования. — Кто они? Почему? Зачем?
— Останешься? — спросил вдруг мужчина и поцеловал тонкую шею, туда, где только что выводила письмена его ладонь, которая, в свою очередь, переместилась девушке на спину. — Расскажу все, — пообещал он. От горячего дыхания подкашивались ноги и очень, очень сильно хотелось остаться и узнать все, и не только о похитителях.
— Не могу, — нашла в себе силы сказать Лас. — Мне надо…. Там Гаррет…. Я потом, — она даже не заметила, как высвободилась (или гард сам ее отпустил?) и не смотря на него — иначе точно не нашла бы в себе более сил уйти — бросилась на улицу.
Что подумал о ней портье, она сама старалась не думать, как и о том, что подумал Гаррет, когда она растрепанная запрыгнула в коляску и приказала мчаться в приют. Гард не обманул ее ни словом. Пропавший Энди оказался уже там, как и жандармский сержант, который путано, явно с чужих слов, рассказывал что-то о заговорщиках и запрятанных артефактах.
Глава 6
— За тебя, Ласси! — Эллис первая подняла бокал с сидром — ничего крепче в приюте они не могли себе позволить, но и тот пьянил Лас не хуже вина. Вернее, не сам сидр, а причина, по которой она и ее подруги напиток так по-праздничному пили. Не прошло и двух недель с начала ее собственной акции протеста против чересчур длительного рабочего дня для работающих женщин, как Королевская канцелярия выступила с соответствующим предложением, и еще спустя несколько дней Его Величество подписал указ о том, что рабочая смена для мужчин не может быть больше десяти с половиной часов, а для женщин девяти с половиной. Небольшая, тем не менее, победа.
Разумеется, фабриканты различных мастей выступили с протестами, обещали кары, увольнения, хотя последнее было совсем не логично. Но оказалось, что в канцелярии предусмотрели и это. Теперь фабрикантам грозили существенные штрафы в случае превышения определенного порога увольнений — не важно, по решению владельца или желанию работника в связи с низкой зарплатой — за месяц. Но пока первые рвали и метали — в своих кабинетах, закрытых клубах и частных гостиных — популярность Его Величества у последних возросла до небывалых высот. По удачному совпадению (или не совпадению?), на следующий день после объявления указов состоялся торжественный выезд королевского семейства в летнюю резиденцию, что была расположена в пятидесяти милях к югу от столицы, и вдоль Марж-стрит, по которой проезжал кортеж, собралась, приветственно
Да и самой Ласси указ, надо признаться, принес облегчение. Отступать от своего слова она не была намерена, поэтому, действительно, в течение последних двух с половиной недель работала в приюте весь день, возвращаясь домой только в девятом часу вечера. А после этого была еще вынуждена отсиживать несколько часов на званых вечерах, устраиваемых бабушкой, а то и посещать приемы и даже балы, которые частенько заканчивались за полночь. Ставила ли бабушка своей целью вынудить Лас отказаться от своего слова, та не знала и не спрашивала. Из гордости. Надеясь, что у кого-то все-таки не хватит терпения, и это точно будет не она. Девушка даже старалась вести себя без нареканий. На званом вечере она непременно высказывала пару ничего не значащих фраз по какой-нибудь узкой теме, вроде особенностей навигации в Тарецком проливе или разновидности кайльских попугаев, в общем, обязательно такой, чтобы никто ничего не понял. На балу выходила только на самые замысловатые танцы, в которых было трудно общаться с партнером. А по возвращении домой без сил падала в кровать и засыпала, едва ее голова касалась подушки. О вылазках на Хант-стрит при таком ритме жизни не могло быть и речи. По крайней мере, Ласси так думала в те первые несколько дней, когда ее только загрузили балами и вечерами, а потом у нее стало не хватать сил даже на то, чтобы спуститься с балкона, да еще почему-то было неловко. Ведь она обещала, что придет сразу же, а не пришла. Может, гард ее уже не ждал?
Лас засыпала с мыслью о нем, и он снился ей почти каждую ночь. Будто его руки гладят ее по голове и по плечам, его губы невесомо целуют, а голос шепчет что-то нежное, что она, к сожалению, запомнить была не в силах. Несколько раз ей казалось, что это не сон, и она с усилием заставляла себя проснуться, но ласкающая рука ускользала, как и губы, и более не был слышен голос. Ласси просыпалась в полном одиночестве и темноте, которую лишь немного рассеивал лунный свет, а когда засыпала снова, ни голос, ни поцелуи, ни поглаживания ей больше не снились.
— За такой же отличный результат новых кампаний! — предлагали новый тост подруги.
— И чтобы беды обходили наш приют стороной! — добавляла предусмотрительная Фанни.
— Именно так! — хором соглашались остальные. За прошедшие две недели приют едва успел успокоиться от потрясений связанных с похищениями детей. А ведь им еще повезло: детей нашли здоровыми и невредимыми, похитители были пойманы и арестованы. А что было бы, если те не оставляли бы детей где придется, а избавлялись как от ненужных свидетелей? Ласси было страшно об этом даже думать. В каком-то непонятном даже для нее самой порыве она попросила отца о снисхождении для арестованных заговорщиков, на что ее вежливо попросили не беспокоить свою лучистую головку не своим делом. Попросил, разумеется, отец (после той просьбы Лас с ним до самого указа совсем не разговаривала). Его секретарь перед нею больше не мелькал. Обиделся. Она все-таки ему сказала — Ласси всегда предпочитала честность — что замуж за него никогда не пойдет. И с тех пор в особняке своего начальника тот почти не показывался. Казалось, теперь Лас могла вздохнуть спокойно. Но нет! Вместо него появились сразу шестеро (или семеро?). Лас никак не удавалась их пересчитать. Племянник пансионной подруги бабушки, Вирен Дальдан, внук давно переехавшей в Даллию подруги юности бабушки, Сорель Брант, сын приятельницы еще одной давней подруги бабушки, Картен Краст, и еще несколько, чьих имен девушка еще не успела запомнить. Они являлись на каждый вечер, постоянно мелькали поблизости, делали дежурные комплименты, задавали пустые вопросы, глупо шутили и крайне раздражали. К тому же, некоторые из них повадились сопровождать Лас и ее бабушку на балы и вечера, терзая слух плоскими шутками, глаза яркими костюмами, а обоняние невозможно скверной туалетной водой. Ласси даже дала себе зарок, что если вдруг когда-нибудь у нее все-таки будут дети, она ни за что на свете не позволит им досаждать семьям своих подруг. Из-за этого Ласси возвращалась из приюта домой как на каторгу, и, наверное, не возвращалась бы вовсе или совсем поздно, если бы не Гаррет. Тот не роптал и преспокойно ждал ее до восьми или девяти вечера, отчего девушка чувствовала себя по-настоящему виноватой. Она попробовала один раз заикнуться о том, что могла бы доехать до дому на извозчике, но получила такую отповедь, что более эту тему не поднимала.