Пять минут ужаса
Шрифт:
Опять она вспомнила этот проклятый черный цвет. Тогда же ее предупреждали! Теперь цвет этот стал ее судьбой.
Элен все еще не могла поверить в происходящее. Она попыталась вытянуть ноги обратно, но безуспешно. Тот, кто все это делал, был слишком силен и затягивал ее все глубже.
Потом она увидела, как течет жидкость. Жидкость — темная, маслянистая, напоминающая деготь, то, что осталось от ее ног, — каплями стекала вниз, в глубину. Капли громко ударялись о стеклянное дно и растекались широкой лужей. Она теперь четко представила, какова будет ее судьба. Элен Паркер закричала!
Она кричала,
Этот кошмар остановить было невозможно. Элен изо всех сил пыталась как-нибудь вырваться. Но спасения не было.
Она уже погрузилась в проклятое стекло по самую грудь и почувствовала сильную тяжесть, которая задерживала ее дыхание. Элен видела, как ее тело постепенно теряет форму. Вниз каплями стекала черная масса, напоминающая деготь. Элен еще успела широко открыть рот и закричать, но вскоре отчаянный крик превратился в хрип.
В этот момент открылись все четыре двери. Их сразу же прикрыли обратно, так что она не смогла ничего рассмотреть. Последнее, что Элен Паркер услышала в своей жизни, был тихий, отвратительный, жуткий смех.
Потом песочные часы проглотили ее и закончили свое дьявольское дело…
* * *
Когда я выходил из машины, порыв ветра подхватил меня, развернул и прижал спиной к задней дверце «роувера». Моя куртка раздулась, и ее ткань шумно захлопала на ветру. Наконец мне с трудом удалось закрыть дверь и сделать то, что в эти дни, наверное, без конца делали все англичане, — я выругался. Проклятый ураган! Уже четвертый в этом году. С чудовищной силой он обрушился на наш остров и наделал всяких бед. Одни разрушения стоили миллиарды фунтов, а сколько он погубил человеческих жизней!
Казалось, природа задалась целью всерьез проучить людей.
Сейчас меня удивляло только одно — то что на маленькой площадке, где бродячий цирк остановился на зимнюю стоянку, все было целым и невредимым. Шатра здесь не ставили. Люди жили в своих вагончиках, которые они, подобно первым поселенцам Дальнего Запада, поставили в круг, защищая себя таким образом от ветра.
Вагончики стояли за высокой бетонной стеной, отделявшей пустырь от промышленной зоны. Из циркачей никого не было видно. Если уж кто в такую погоду и выходил из вагончика, то сам был в этом виноват. Мне пришлось уйти из дома по делу, здесь я разыскивал женщину, которую знал только по имени.
Она назвала себя Дорой. Просто Дорой. По телефону она мне сказала шепотом, что ей нужно обязательно поговорить со мной. Несмотря на ураган, мне пришлось отправиться в путь и выслушать напутственные пожелания удачи моего друга и коллеги Сьюко. Выходя из машины, я убедился, что пожелания были совсем не лишними.
По небу бешено мчались облака. Их очертания менялись в считанные секунды. Из-за бетонной стены доносился рев и вой. Кроме того, была слышна своего рода музыка, напоминавшая звучание шумного оркестра, состоящего из самых различных инструментов. Это ветер выискивал в округе самые разные предметы, которые могут издавать звук. Но вагончик и автомобильные
Где жила женщина по имени Дора, я не знал. Но погода не располагала к длительным поискам, и мне пришлось подойти к первому попавшемуся вагончику. Я дважды постучал в дверь, которую моментально открыли.
— Входите, быстро! — сказал женский голос. — Пожалуйста, быстро! Я на вас уже давно смотрю.
Внутри обстановка была вполне современная. Излишеств, например, каких-нибудь вещиц из плюша, не видно совсем. Единственное, что мне здесь не понравилось, это теснота. А больше всего в вагончике мне приглянулась сама женщина — высокого роста, стройная и довольно мускулистая, что позволяло сделать вывод о том, что она работает в цирке. Волосы были огненно-рыжего цвета. Они целой копной колыхались вокруг бледного лица, украшенного многочисленными веснушками. Такое сочетание позволяло заключить, что «грива» подлинная.
Женщина — ей на вид лет тридцать — была одета в светлые спортивные брюки, подобные тем, в которых обычно бегают по утрам, и футболку, под которой кое-что просматривалось. Ее широкий рот растянулся в улыбке.
— Джон Синклер?
— Да. А вы наверное Дора?
— Нет, я Рита.
Я удивленно посмотрел на нее.
— Но у вас наверняка есть что-то общее с Дорой?
Она кивнула.
— Садитесь, пожалуйста, мистер Синклер.
Она указала рукой на узкую скамейку, поверхность которой была обтянута ярко-красным синтетическим материалом.
Я сел. Мне стало как-то не по себе. За стенами вагончика ревел ураган. Звук сейчас был такой, как будто завывало какое-то животное, жалующееся на причиненную боль.
— Вы что-нибудь выпьете?
— Воды, пожалуй, выпью.
Рита отправилась туда, где у нее стоял холодильник, размером не больше, чем бывает холодильник-бар в гостинице. Сама ничего пить не стала. Налив мне чуть меньше стакана, она поставила его вместе с бутылкой на маленький пластиковый столик.
Я отпил глоток и почувствовал, как у меня во рту лопаются пузырики, выделяющиеся из минеральной воды.
— Дора не смогла прийти? — спросил я, осторожно ставя стакан обратно.
— К сожалению…
— В чем…
Рита подняла руку, прерывая меня.
— Мистер Синклер. Прежде чем вы начнете задавать свои вопросы, мне придется сказать, что Дора, к сожалению, уже не сможет прийти никогда.
Я понял, что она имела в виду, но помедлил с ответом.
— Вы хотите сказать, что она мертва?
Рита кивнула головой.
— Да, она умерла. Но успела мне все рассказать. Дора вам звонила неделю назад, не так ли?
— Верно.
Рита шумно вздохнула.
— В тот же день она умерла от сердечного приступа. Поделать было ничего нельзя. Мы ее уже похоронили.
— Сколько ей было лет?
— Больше семидесяти.
Рита вытерла глаза.
— Я… Я очень любила ее, господин Синклер. Она была мне почти матерью, надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать. Поэтому ее смерть на меня так подействовала.
— Понимаю, Рита. Что, у нее здоровье было неважное? Больное сердце?
— Не знаю. Дора об этом никогда не говорила. Мы даже не знали, откуда она родом.