Путь ведьмы
Шрифт:
— Довольно, Эветта.
Его голос был тихим, но в нем звучала сталь, готовая сломаться. Я перестала перебирать бумаги на столе.
— Довольно чего?
— Игр. Умолчаний. — Он резко повернулся. Его глаза горели холодным огнем. В них читалась ярость, обида и… боль. — Я не слепой. Я чувствую это. Каждый раз, когда я рядом с ней… и с тобой.
Он сделал шаг ко мне. Пространство между нами сжалось, зарядившись той самой энергией, что едва не разрушила его кабинет.
— Она моя дочь, — это не был вопрос. Это был приговор. — Скажи это.
Я
— Да, — выдохнула я. Голос звучал хрипло. — Аэлина — твоя дочь.
Что-то в его лице дрогнуло. Гнев сменился чем-то более сложным, более уязвимым.
— Пять лет, — прошептал он. — Ты скрывала это от меня пять лет.
— А что я должна была сделать? — в моем голосе зазвучала привычная защитная колкость. — Написать официальное прошение в имперскую канцелярию? «Уважаемый принц Каэлен, имею честь уведомить вас о успешном завершении миссии по продолжению моего рода»?
— Ты должна была сказать мне! — он резко сжал кулаки, и по комнате пробежала волна магии, заставив дрожать свечи в подсвечниках. — Я имел право знать!
— Какое право? — я встала, подходя ближе. Нас разделяло всего пару шагов. — Право записать ее в очередной имперский реестр? Право превратить ее в пешку в твоих политических играх? Мой род, Каэлен, всегда жил так. Мы сильны, мы независимы. И у нас рождаются только девочки. Ты был… — я запнулась, подбирая слово.
— Что? — его голос прозвучал прямо над моим ухом. Он приблизился так, что я чувствовала исходящее от него тепло. — Удобрением? Средством для достижения цели?
— Мимолетной страстью! — выпалила я, и это прозвучало грубее, чем я хотела. — Яркой вспышкой, после которой каждая из нас ушла в свою сторону. Так было всегда. Это ничего не значит.
— Ничего не значит? — он схватил меня за запястье. Его прикосновение обожгло, но не болью. Это был шок пробудившейся связи. — Ты чувствуешь это так же, как и я. Наша магия… она кричит друг к другу. Ты лжешь себе, Эветта.
Его взгляд приковал меня к месту. В нем бушевала буря — гнев, боль, невысказанные вопросы и то самое влечение, что мы тщетно пытались похоронить пять лет назад. Оно вернулось, умноженное на силу нашей общей крови, на нашу дочь, что спала этажом выше.
— Это ничего не изменит, — прошептала я, но в моем голосе уже не было прежней уверенности.
— Все уже изменилось.
И он поцеловал меня.
Это не было нежностью. Это было сражение. Столкновение двух воль, двух яростей, двух одиноких сердец, слишком долго носивших свои доспехи. Его губы были требовательными, почти жестокими, а мои отвечали им с той же яростью. Это был поцелуй-обвинение, поцелуй-наказание, поцелуй-признание.
Я вцепилась пальцами в его мундир, чувствуя, как магия вырывается из-под контроля. Воздух заискрился, бумаги взлетели со стола, закружившись в безумном вихре. Мы были эпицентром
Когда мы наконец оторвались друг от друга, дыхание сбилось, а губы горели. Он прижал лоб к моему, и его глаза были темными безднами, полными той же растерянности, что и мои.
— Ничего не значит? — повторил он хрипло.
Я не нашлась что ответить. Потому что это значило всё. И это было страшнее любой битвы, любой инквизиции, любой империи. Это была правда, от которой нельзя было убежать.
Глава 64
Воздух в кабинете все еще вибрировал, наполненный заряженными частицами нашей магии и горечью признания. От его поцелуя на губах осталось жгучее воспоминание, а в душе — сокрушительная пустота. Я отстранилась, пытаясь вернуть себе способность дышать и думать.
— Это ничего не меняет, Каэлен.
Мой голос прозвучал чужим, плоским, лишенным той ярости, что кипела в груди.
Он смотрел на меня, его дыхание все еще было сбившимся, а в глазах бушевала буря. Но теперь к ней добавилось нечто новое — решимость.
— Ты не можешь серьезно так говорить. После всего… После того, что только что было между нами.
— Именно поэтому я так говорю! — голос сорвался, выдавая отчаянную дрожь, которую я тщательно скрывала. — Это… это была ошибка. Всплеск эмоций. Старая рана, которая загноилась. Но наше будущее не изменилось от одного поцелуя.
Я отвернулась, подходя к тому самому окну, где он стоял несколько минут назад. За стеклом лежала его империя — упорядоченная, холодная, предсказуемая. Все, чего не было в моей жизни.
— Мой род веками жил по своим законам. Мы — остров. Сильный, независимый. Мы рожаем дочерей, воспитываем их в силе и свободе, и мы не нуждаемся… — я сглотнула ком в горле, — в мужчинах, чтобы выжить. Ты был исключением. Всплеском. Но не правилом.
— Аэлина… — начал он, и в его голосе прозвучала боль.
— Аэлина — моя дочь! — я резко обернулась. — И она будет жить так, как жили все женщины моего рода. Свободной. Не прикованной к имперскому трону, не обязанной следовать чужим протоколам! Я не позволю загнать ее в эти золотые клетки!
— Я не предлагаю клетку! — он шагнул ко мне, его лицо исказилось от гнева и отчаяния. — Я предлагаю ей отца! Я предлагаю ей защиту целой империи!
— А я предлагаю ей самое главное — себя! И знание того, что она никому не принадлежит, кроме самой себя!
Мы стояли, тяжело дыша, снова по разные стороны баррикады. Но на этот раз баррикада проходила не между ведьмой и принцем, а между двумя возможными будущими для нашей дочери.
Я выпрямилась, собирая вокруг себя остатки самообладания, как плащ.
— Мы останемся здесь ровно до тех пор, пока не решим проблему с Парадизом. Пока не убедимся, что Аэлине больше не угрожает опасность от их фанатиков. А затем… затем мы уйдем.
Слова повисли в воздухе, холодные и окончательные, как приговор.