Пустяки
Шрифт:
Горловъ раздраженно покачалъ головой и выбросилъ на столъ нсколько мдяковъ, поступокъ, вызвавшій во всхъ присутствовавшихъ оцпенніе, а потомъ благодарность. Горловъ на этотъ разъ сдержался и отошелъ въ самый дальній уголъ, гд на лавочк помщался Прохоровъ, бывшій на этотъ разъ въ трезвомъ состояніи. Прохоровъ имлъ довольно жалкій видъ: короткіе штаны, открывавшіе голыя икры, коты на ногахъ, вмсто сапоговъ, не придавали ему бодрости; онъ робко прижался въ уголъ, не смлъ слова выговорить и чего-то стыдился. Сосдство же Горлова привело его въ полное смущеніе; онъ еще плотне прижался къ углу, повидимому, желая влзть въ самую стну, чтобы скрыться тамъ.
Горловъ, конечно, и не думалъ пугать кроткаго Прохорова, который только вообразилъ это, потому что съ
Таково было обаяніе имени Рубашенкова. Это былъ природный житель деревни, который рано понялъ невыгоду быть битымъ дуракомъ. Нкогда постояннымъ занятіемъ его было выпусканіе хлба изъ амбаровъ посредствомъ пробуравленія дыръ, но затмъ онъ нашелъ это рукомесло невыгоднымъ и бросилъ его; отъ него остались только незначительные признаки на лиц, а именно: рубецъ на лбу, ближе въ лвому виску, и поротое лвое же ухо. Онъ сдлался подрядчикомъ у Тараканова, занимался наймомъ рабочихъ, которые боялись его пуще огня. Въ немъ была одна глубокая, совершенно немошенническая черта: онъ страшно, систематически мстилъ за свое прошлое. Иногда онъ не обращалъ вниманія даже на матеріальные интересы свои, чтобы только удовлетворить жажду мести къ крестьянамъ, — мести, которая сдлалась его наслажденіемъ и сознательнымъ удовольствіемъ, почти усладой его темной жизни. Онъ насмшливо издвался надъ пойманнымъ крестьяниномъ и радовался до одуренія, когда послдній валился къ его ногамъ. По большей части онъ прощалъ его. Впрочемъ, и матеріальные интересы его не страдали; онъ уже завелъ въ нсколькихъ деревняхъ мелочныя лавочки, а теперь думалъ устроиться съ лавочкой и въ той деревн, гд жилъ Горловъ.
Горловъ протискался впередъ и заговорилъ. Посл нкоторыхъ усилій ему удалось заставить себя слушать. Онъ говорилъ толково, но волновался и задыхался. Онъ уврялъ, что жизнь идетъ нехорошо; настоящихъ людей нтъ, остались какія-то твари худыя. Главное, нтъ ума и Бога! «Живемъ мы, можно прямо сказать, не для себя и не для другихъ прочихъ, а такъ, для полоумныхъ пустяковъ… Второе — науки намъ нтъ, по причин чего и идетъ эта безтолочь. Подумайте сами: неужели-жь нтъ никакого сладу съ этимъ Рубашенковымъ, прямо сказать, негодяемъ, который радъ, что нашелъ уйму дурачья, а это дурачье пьетъ за его здоровье ведрами?»…
— По моему разсужденію, — кончилъ Горловъ, — съ лавочкой Рубашенкова не допускать, а чтобы онъ больше не путалъ народъ, прописать ему мірской приговоръ въ томъ смысл, что, молъ, видть его больше не желаемъ.
Горловъ замолчалъ какъ-то вдругъ. Лицо его сразу осунулось, и онъ безнадежно слушалъ гамъ, поднявшійся затмъ. Большинство сначала перетрусилось до невроятности, услышавъ предложеніе; нкоторые поблли, какъ снгъ. Третьи закричали, выражая накипвшую злобу противъ своего безсилія, что надо бы, давно надо бы спровадить его этакимъ манеромъ. За ними почувствовалъ приливъ злобы и весь сходъ. Со всхъ сторонъ кричали: «Чтобы и другому псу неповадно было!» Потомъ вс принялись ругать и издваться надъ Рубашенковымъ. Каждый старался выкрикнуть самый дкій эпитетъ, самое вонючее слово. Егоръ едорычъ ушелъ, — невозможно было дышать въ этой атмосфер. Онъ понялъ, что дло вонючими словами только и ограничится. Не то, чтобы онъ пораженъ былъ невыгорвшимъ предложеніемъ… что ему Рубашенковъ? — онъ и говорить-то не хотлъ объ этомъ негодя. Онъ желалъ только взволновать душу крестьянскую, заставить одуматься, а вышло совсмъ иное, совсмъ противное, полоумное.
— Поди-жь ты… мочи не стало, — сказалъ съ отчаяніемъ Горловъ, идя домой, на другой конецъ села. Онъ шелъ, не обращая вниманія ни на что, всецло погруженный въ себя. Вдругъ позади его раздалось шлепанье котовъ, усиленные
— Позвольте, господинъ умникъ, остановить васъ малость…
Горловъ, какъ будто ничего не слыша, продолжалъ шагать:
— Позвольте съ вами одинъ моментъ поговорить, — продолжалъ приставать Прохоровъ, но, не встртивъ возраженія, сталъ разговаривать съ затылкомъ Горлова. — Позвольте, умница вы ваша, теперь узнать, что есть жукъ… въ какомъ разсужденіи у васъ жукъ?
Волей-неволей Горловъ слушалъ и на этотъ разъ съ недоумніемъ.
— Не знаете? Вотъ то-то и оно! А еще умникъ!… Жукъ есть самая послдняя, напримръ, тварь, въ которой существуетъ естественная глупость. Сидитъ этотъ жукъ въ навоз, жретъ этотъ навозъ и ни въ какомъ случа свту Божьяго не видитъ, но никто не сметъ сказать ему: подлецъ ты, жукъ, дуракъ! Никто не сметъ, потому что онъ живетъ по-жучьему, по своимъ правиламъ. Врно я разсуждаю?
Горловъ прислушивался, и на его сумрачныхъ чертахъ появилась слабая улыбка.
— Теперь позвольте васъ спросить, господинъ умникъ, какое дать названіе мірянину нашему, этому православному-то мужику, одру-то нашему?
— Не знаю, — невольно отвчалъ Горловъ.
— Онъ есть жукъ…
— Кто?
— А мірянинъ-то, съ которымъ по глупости нынче вы разсуждали, оболтусъ-то нашъ… Онъ — жукъ, говорю. Живетъ онъ въ навоз, жретъ этотъ самый навощъ, а свту Божьяго не видитъ… А умнйшій человкъ во всей округ, господинъ Горловъ, считаетъ, что иметъ полное право ругать его: ахъ, ты, дуракъ, дуракъ! скотина, молъ, ты чумазая!
Лицо Прохорова засіяло радостне, и онъ принялся говорить о своемъ ум, ругая Горлова и всхъ. Послдній долго ничего не отвчалъ, и, только подойдя къ своему дому, оборотился къ Прохорову и возразилъ ему заразъ на все.
— Ежели бы ты въ самомъ дл былъ умный мужикъ, такъ ты бы допрежь всего этого подумалъ, откуда свту-то Божьяго получить, съ какой стороны, отъ какого солнышка?… А потому скажу: ахъ, ты, дуракъ, дуракъ! Пошелъ лучше спать, пьяная рожа!
Горловъ поплелся къ своей изб, а Прохоровъ, отъ неожиданности, на одно мгновеніе даже отрезвлъ; съежился, струсилъ и пугливо посматривалъ на уходившаго Гордова.
— Оголтлъ народъ душевно! — сказалъ Горловъ задумчиво, по приход въ свою избу. Онъ задумался надъ этимъ случаемъ, надъ Прохоровымъ, надъ его пьянствомъ. Но незамтно для себя онъ пересталъ питать презрніе къ пропойству, которое сдлалось предметомъ его мысли, и не ругалъ пропойцевъ, потому что принялся объяснять ихъ. Такая перемна особенно рзко объявилась въ другомъ случа, на который онъ случайно натолкнулся черезъ нсколько дней. Случай этотъ представилъ своею особой Портянка.
Его настоящее имя было Тимоей, фамилія — Портянковъ, но его вс звали просто Портянкой, — до такой степени онъ упалъ во мнніи всхъ. Онъ всегда находился въ состояніи безсознательномъ. Былъ-ли онъ пьянъ, или трезвъ, онъ всегда оставался безчувственнымъ. Время онъ длилъ такъ: всю недлю работалъ, въ воскресенье пилъ, присоединяя иногда въ праздничному дню и понедльникъ, и не останавливаясь передъ закладомъ портковъ, если они не были надты въ моментъ жажды. Лицо его всегда было одутлое и больное, хотя толстое, подобно свиному пузырю, глаза безсмысленны. Но здоровье еще оставалось въ немъ. Вс съ охотой брали его на работу, потому что онъ не обращалъ вниманія, выдержитъ его пупъ или треснетъ. Что бы ни заставили его длать, онъ безмолвно ворочалъ, возилъ, таскалъ съ покорностью слона. Онъ буквально молчалъ нсколько лтъ, и если пытался иногда выразить что-нибудь, то крайне безтолково и безсвязно: онъ разучился говорить.