Пустяки

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

Поработавъ съ Синицынымъ до полночи, Егоръ едорычъ пошелъ-было домой. Онъ вышелъ на улицу, гд его охватило холодомъ и мракомъ. Было сыро, дулъ втеръ. Ему вдругъ стадо жутко, и онъ ршилъ вернуться. Цлый день онъ мучился недоумніемъ: поговорить съ учителемъ или не надо? Ему страстно хотлось что-нибудь узнать, и онъ остановился въ нершимости на площади. Онъ пошатался еще немного и пошелъ назадъ. Придя къ воротамъ учителя, онъ тихонько постучалъ, но, не получивъ отклика, слъ около калитки, не ршаясь еще постучать. Онъ сидлъ около калитки, съежившись, засунувъ руки за пазуху кафтана, и не шевелился. Наконецъ, онъ постучалъ въ окно.

— А! это ты? — замтилъ Синицынъ при вид его и принялся за прерванную работу въ сняхъ: ворочалъ бочки, надписывалъ

на нихъ мломъ какія-то цифры и перевязывалъ веревками. Но семейство его давно уже спало.

— Да, зашелъ поговорить, но опасаюсь, какъ бы тово… А ужь давненько я думалъ выпытать у тебя… — Горловъ слъ на порогъ сней и пристально наблюдалъ за работой учителя.

— Насчетъ чего? — равнодушно спросилъ учитель.

— Да насчетъ нашего брата. Слыхалъ я, будто въ губерн насчетъ деревень нашихъ хлопочутъ, стало быть, касательно мужика… Мн и занятно бы послушать, что такое, въ какомъ значеніи? Сказать такъ, къ примру, о нашей деревн: вдь ужь ты самъ жилъ и видишь, что тутъ ничего больше, какъ худо, и даже силъ нтъ глядть… Одно слово — пусто!

— Конечно, бдность въ нашихъ мстахъ, — замтилъ учитель.

— Не то, чтобы бдность, чтобы жрать было нечего, а въ ум-то пусто. Вотъ что есть важное. Вдь ужь ты жилъ, своими глазами видлъ, какъ же эдакъ возможно жить? Вдь ужь онъ, житель-то нашъ, на кого онъ похожъ сталъ, спрошу я тебя? Какой образъ у него? Образа у него нтъ.

— Конечно, глупости у насъ довольно, — замтилъ учитель.

— И то! Глупости-то само собой водятся, — да нтъ, не въ томъ причина! Образу-то, лику-то у него нтъ. Хотя бы къ примру, въ нашей деревн, кто онъ такой — мщанинъ, купецъ или крестьянинъ? Вдь вотъ ужь до чего дло дошло! Насчетъ, напримръ, земли не то, чтобы отъ земли онъ совсмъ чурался, — какъ это возможно! — но и не занимается онъ ей, какъ слдуетъ быть, а только паскудитъ… Тамъ напаскудитъ, въ другомъ мст напаскудитъ, а за мсто всего хорошаго получаетъ шишъ. А какъ шишъ-то ему объявился, и не разъ, и не два, а каждый Божій годъ, тамъ ужь онъ земл не радъ, ужь онъ на нее вниманія не обращаетъ, не мила она ему!

— Само собой, не уметъ нашъ крестьянинъ обрабатывать по наук, какъ предписываютъ земледльческія правила, — глубокомысленно подтвердилъ учитель.

— И не вдомекъ мн теперь, почему такой срамъ идетъ? главная его забота — монету словить; медомъ его не корми, а дай ты ему двугривенный. А коль скоро получилъ онъ монету, и никакой заботы ему нтъ, никакого основанія въ пустой башк! И день, и недля, и мсяцъ только и норовитъ, какъ бы легкимъ способомъ монету зацапать, а не думаетъ, полоумный, что въ этой самой монет и есть конецъ ему. Ежели же ужь монета на ум, такъ какой же онъ крестьянинъ? Стало быть, жуликъ онъ выходитъ, а не то что честный житель.

Въ голос Горлова звучало негодованіе.

— Конечно, подлости эти существуютъ въ нашихъ мстахъ.

— Не то онъ полоумный, не то дуракъ! Все у него идетъ въ раззоръ, все валится, а онъ вниманія не обращаетъ, только и есть эта жадность къ монет…- Горловъ внезапно остановился, на мгновеніе задумавшись. — Или ужь въ самомъ дл измотался онъ, песъ его знаетъ? — сказалъ онъ.

— Да, нехорошо у насъ.

— Вотъ я и хочу у тебя спросить, насчетъ чего хлопочутъ въ губерн? Въ какомъ нынче значеніи житель-то нашъ? Слыхалъ я, что въ мщане приписываютъ… или останется онъ на прежнемъ положеніи?

— Хлопочутъ, чтобы какъ лучше ему было, — возразилъ учитель. — Ты вотъ не умешь читать, а я читалъ газету. Прямо написано: дать мужику въ нкоторомъ род отдыхъ.

— Облегченіе?

— Облегченіе. По крайности, чтобы насчетъ пищи было благородно.

— А насчетъ прочаго? — съ тоской спросилъ Горловъ.

— Ну, въ отношеніи прочаго я теб ничего пока не могу сказать. Пока не вычиталъ. А какъ вычитаю, приходи, разскажу досконально.

Настало длинное молчаніе. Учитель молчалъ, потому что дйствительно «пока ничего не вычиталъ» и ничего не зналъ. Горловъ понуро сидлъ на порог. Кажется,

что онъ уже раскаивался. Разв онъ это хотлъ сказать? Въ немъ билось что-то глубокое, таинственное, онъ хотлъ узнать самую середину, сердце своей мысли, допытаться до самаго послдняго корня мучившихъ его вопросовъ, а вышли какіе-то «полоумные пустяки». Когда онъ поднялъ голову, выраженіе его лица было ужь совсмъ новое.

— А я такъ думаю, не миновать ему казни! — сказалъ онъ.

— Кому казни? — удивленно спросилъ учитель.

— Да жителю-то.

— Что ты говоришь?

— Да такъ… Не минетъ онъ казни. Помяни ты мое слово: будетъ ему казнь! Ужели же пользу ему возможно сдлать, ежели онъ ополоумлъ? Говоришь, хлопочутъ, да Господи Боже мой, зачмъ? Стало быть, пришелъ же ему конецъ, какъ скоро онъ все одно что оглашенный. Нту ему больше ходу, и никто не воленъ облегчитъ его. Не знаю… не знаю, какъ нашимъ ребятамъ… имъ бы помочь, а нашему брату, древнему жителю, ничего ужь намъ не надо! Одна единая дорога нашему брату старому жителю — къ бочк гршной…

— Въ кабакъ?

— Пря-амехонько въ кабакъ! По той причин, что никто не воленъ дать намъ другой радости, окромя этой…

Настало опять молчаніе. Синицынъ страдательно глядлъ на Горлова.

— А ты пьешь?… Я что-то не слыхалъ, — сказалъ онъ. Горловъ покачалъ головой.

— Извиняй, что утрудилъ. Поздно, кажись. Пойду домой.

Утромъ слдующаго дня Горловъ въ сопровожденіи Портянки отправился въ путь въ окрестныя деревни. Онъ ухаживалъ за своимъ товарищемъ, какъ за малымъ ребенкомъ, отдавалъ ему деньги свои, если послднія у него были, покупалъ ему табаку… И чмъ больше онъ былъ угрюмъ, тмъ ласкове былъ съ Портянкой.

Чтобы хоть сколько-нибудь уяснить состояніе Горлова, надо вспомнить время, доставшееся на его долю, и поколніе, къ которому онъ принадлежалъ и будетъ всецло принадлежать до послдняго своего вздоха, до самой могилы. Это странное поколніе нельзя назвать даже страждущимъ, несчастнымъ, оно не мучилось и не страдало до глубины сердца, потому что не боролось, потому что и не съ чмъ было бороться, — все билось, постепенно задыхаясь, но не жило, не страдало, не падало въ пропасти, не поднималось на высоту. Это было поколніе по преимуществу пустое, безсодержательное, въ которомъ не было дйствительной жизни, а лишь прозябаніе подъ спертымъ воздухомъ, безъ мрачной темноты, безъ яркаго свта, но и безъ холода; о немъ скоро забудутъ, оно вымретъ, не оставивъ посл себя слда, и если будутъ вспоминать его, то лишь за безпримрную, поразительную пустоту и безсодержательность.

Отчего оно не жило? Разв воля сама по себ не была потрясающимъ событіемъ, способнымъ стряхнуть всякую обузу съ головы? Нтъ, тогдашніе дни были памятны, глубоки, и, что главное, вносили содержаніе въ жизнь деревни, давая смыслъ ея существованію. Горлову въ то время минуло двадцать пять лтъ, — слдовательно, онъ сознательно пережилъ эту эпоху; однако, онъ не помнитъ, чтобы на его долю выпалъ хоть одинъ день свтлой радости и успокоенія. Всеобщая суматоха, страхъ возврата прошлаго, страхъ за будущее, взаимное объегориваніе и подсиживаніе судившихся тогда сторонъ, обоюдная жадность, распаленная длежомъ крпостнаго имущества, — вотъ что онъ помнитъ. Но, несмотря на это, была дйствительная жизнь, настоящая, человческая, съ волненіями и борьбой, съ отчаяніями и надеждами, жизнь достаточно полная, чтобы дать смыслъ и цль существованію. Но что было потомъ, что длалось въ послдующіе длинные годы, этого, хоть убей, онъ не помнитъ, не можетъ припомнить. Да и припоминать нечего, потому что во все это время стояла пустота безъ смысла и безъ опредленія. А въ этой безграничной деревенской пустот, не заключавшей въ себ ни воздуха, ни свта, ни человческихъ волненій и борьбы, ни событій, — однимъ словомъ, ничего настоящаго, — въ этомъ неопредленномъ полумрак и полужизни развелось мало-по-малу столько пустяшнаго «жителя», который велъ не настоящее, а пустяшное существованіе, что отъ него не стало проходу, все онъ заполонилъ собой…