Пустяки
Шрифт:
Ни къ чему не прикасался Егоръ едорычъ по приход домой. Онъ бросилъ въ одинъ уголъ охапку сна, служившаго ему постелью, купилъ чашку, ложку и котелокъ, въ которомъ по вечерамъ варилась жидкая кашица. Въ этомъ и состояло все его хозяйство. Странно сказать, онъ не бгалъ, не хлопоталъ и не имлъ никакого опредленнаго дла, странно потому, что вс въ деревн бгали и хлопотали, все что-то такое устраивая.
Когда у него вышли вс деньги, онъ сталъ наниматься на работы, которой въ это время довольно было везд. Вознагражденіемъ онъ довольствовался ничтожнымъ, беря гривенникъ или двугривенный, вообще столько, сколько ему надо было на хлбъ и на кашу. Это равнодушіе удивляло и радовало, такъ что вс брали его съ удовольствіемъ. Не нравилось только то, что онъ былъ плохой работникъ. детъ онъ, напримръ, по пашн съ
Ни съ кмъ онъ не объяснялся о своихъ думахъ, да и у него никто не спрашивалъ, какъ онъ думаетъ жить по возвращеніи. Разв отъ нечего говорить спроситъ иной хозяинъ объ его длахъ. Такъ, однажды хозяинъ принялся его пытать разными вопросами, Дло было на пашн во время обда.
— Какъ же ты, Егоръ едорычъ, насчетъ хозяйства, думаешь приноравливать или такъ? — спросилъ хозяинъ.
— Такъ, — отвчалъ Горловъ.
— Мочи нтъ, т. — е, напримръ, капиталу?
— Не желаю!
— А надо бы…
— Не надо, — возразилъ Горловъ.
— Хозяйство? Чудакъ ты, я вижу, этакое неосторожное слово сказалъ! Да какъ же безъ хозяйства? Хозяйство всякъ долженъ приспособить.
— Для чего?
— Это хозяйство-то?
Очевидно, это слово ставило хозяина въ тупикъ.
— Да глухъ, что-ли ты?… Ну, шутникъ ты, погляжу я. Потому хозяйство требуется, быть безъ него нтъ силы-возможности. Даже какой-нибудь мошенникъ или собачій сынъ и тотъ… Да какъ же это возможно, чтобы хозяйства не надо?
— Разное бываетъ хозяйство. Главное, чтобы въ ум былъ порядокъ. Который человкъ полоумный и никакого хозяйства въ душ у него не водится, тому все одно… Есть у тебя эдакое хозяйство? — рзко спросилъ Горловъ.
Хозяинъ положилъ ложку на траву, положилъ туда же недоденный огрызокъ хлба и чесалъ спину. Изумленіе его было столь велико, какъ еслибы ему сказали, что его ноги, собственно говоря, ростутъ вмст съ онучами у него на голов. Подумавъ немного, онъ снова взялъ ложку и только сказалъ въ глубокой задумчивости: «Вонъ оно какъ!» Разумется, хозяинъ посл такого разговора пересталъ разспрашивать Горлова, чувствуя къ послднему неопредленный страхъ.
Вообще посл такихъ разговоровъ многіе жители деревни стали побаиваться Горлова. Оказалось, что говорить съ нимъ нтъ никакой возможности: нападаетъ тоска. Разв иной по незнанію впутается въ разговоръ, да и то спшитъ замолчать. Такъ было черезъ нсколько дней у другого мужика, имвшаго неосторожность пристать къ Горлову за совтомъ. Горловъ нанялся къ нему за четырнадцать копекъ помогать пахать. Между тмъ, хозяинъ недавно перенесъ глубокое несчастіе: у него развалилась изба. Чтобы поправить поскоре дла, онъ отобралъ годныя къ употребленію бревна отъ старой избы, прибавилъ къ нимъ круглыхъ чурбашковъ отъ курятника, присоединилъ еще нсколько слегъ отъ коровника и сочинилъ изъ этого нчто новое, якобы избу. Но убжище это не понравилось ему и мучило его однимъ своимъ видомъ, къ сожалнію, довольно страннымъ. Съ этимъ дломъ онъ и обратился къ Горлову, считая послдняго опытнымъ.
— Ты какъ думаешь о моей изб… выдержитъ? — спросилъ онъ.
— Не знаю, — отвтилъ Горловъ.
— Я полагаю, не выдержитъ! — съ внезапнымъ отчаяніемъ выговорилъ хозяинъ. — Все она смотритъ вотъ эдакъ… Задомъ сла и передъ подняла кверху.
— Что-жь, опрокинется, — замтилъ Горловъ.
— Во-во… это самое я и думаю! Не выдержитъ! Что-жь мн съ ней, подлой, длать?
— А я почемъ знаю?
— Нтъ, такъ, къ слову, что бы ты присовтовалъ, а?
— Да говорю теб — не знаю!
— Однако, какъ бы ты думалъ? Чмъ бы эдакъ утвердить ее? Чего ей, сволочи, недостаетъ?
Горловъ, наконецъ, потерялъ терпніе.
— Лсу ей недостаетъ, а теб ума и Бога, — сказалъ онъ со злобой.
Молчаніе и оцпенніе. Хозяинъ буквально разинулъ ротъ, даже поблднлъ, потому что имъ овладлъ вдругъ какой-то суеврный страхъ.
Темныя слова, сказанныя Горловымъ, были, очевидно, ясны для него. Подъ ними онъ разумлъ цлый рядъ явленій, хорошо знакомыхъ ему, кровью пережитыхъ и потому особенно ненавистныхъ, какъ и все его прошлое, внушавшее ему одно отвращеніе. Между тмъ, нсколько лтъ тому назадъ, онъ
Было-ли въ его жизни что-нибудь особенное? Нтъ, ровно ничего такого, что было бы необыкновенно въ деревенской жизни. Пожалуй, можно приписать случившійся въ его настроеніи переворотъ трешниц, но исторія ея также обыкновенна. Она состояла въ слдующемъ. Былъ у Егора едорыча шестилтній сынъ Мишка. Неизвстно, любилъ-ли онъ его, какъ единственную свою опору въ будущемъ, только особеннаго вниманія Мишка не обращалъ на себя. Мальчонко росъ, лъ, бгалъ по лужамъ, ловилъ воробьевъ, здилъ верхомъ на телятахъ, ревлъ, когда его колотили, или шалилъ, когда его забывали на цлую недлю, — все какъ слдуетъ. Но вотъ однажды пришлось Егору едорычу прихватить у сосда деньжонокъ; тотъ далъ и въ назначенный срокъ аккуратно пришелъ за долгомъ. Егоръ едорычъ также аккуратно вытащилъ изъ-за пазухи кожаный кошель, а изъ кошеля осторожно вынулъ трешницу и нжно разглаживалъ ее на ладони. И вдругъ дьяволъ подтолкнулъ Мишку выпросить у отца бумажку, чтобы посмотрть на нее хоть однимъ глазкомъ. Не усплъ отецъ опомниться, какъ сорванецъ подбжалъ къ печк, которая топилась, и выронилъ бумажку, заявивъ объ этомъ несчастіи страшнымъ ревомъ. Моментально вс находящіеся въ изб бросились къ печк и нсколько паръ глазъ вперились въ огонь. Бумажка вспыхнула и пропала. Егоръ едорычъ бросился отъ печки, догналъ улепетывающаго Мишку и, вн себя отъ ужаса и отчаянія, принялся тузить его. И вдь, правильно говоря, не долго тузилъ. Но Мишка съ этой поры сталъ какой-то дуракъ, чистый юродивый. Изъ ушей у него текло, изо рта текло, изъ носу текло, глаза смотрли тупо, слышать онъ пересталъ. Потомъ онъ померъ.
Такъ вотъ. Пожалуй, можно приписать случившійся въ душ Егора едорыча переворотъ трешниц, но, вроятно, были общія, боле широкія условія всей деревенской жизни, благопріятствовавшія, вмст съ трешницей, превращенію Егора едорыча изъ хозяина въ бездомнаго шатуна, не знавшаго нигд покою. Самыя обыденныя и обыкновенныя вещи ему опротивли съ этого времени. Первымъ предметомъ его отвращенія сдлался ближайшій къ нему человкъ — хозяйка его Аннушка. Не то, чтобы она была, дйствительно, противная баба, — совсмъ напротивъ. Аннушка работала съ нечеловческими усиліями, по-лошадиному, а потребности имла ничтожныя. Видъ ея былъ всегда растерянный и пугливый, но это происходило отъ-того, что она не давала себ отдыха. Даже въ свободныя минуты она готова была куда-то бжать, что-то схватить, взвалить на спину и тащить, — такое ужь лицо у ней было безпокойное. Сидитъ, напримръ, въ воскресенье и стъ ватрушку, но вдругъ вспомнитъ какую-нибудь картошку, которую надо будто бы перенести вотъ въ этотъ уголъ, — вспомнитъ и ринется, а потомъ ужь цлый день все что-то перетаскиваетъ, перекатываетъ и перевозитъ, тяжело дыша, а къ вечеру валится, какъ убитая, и спитъ, какъ бездыханный трупъ. Такая неустанная дятельность уживалась рядомъ съ неряшливымъ одяніемъ, съ замореннымъ лицомъ и вчною бдностью всюду, гд она только проявляла эту дятельность.
Наблюдая за ней, Егоръ едорычъ питалъ все большую и большую ненависть къ ней. За то, что она работала до упаду, за то, что у ней не было ни минуты покою, — однимъ словомъ, за все, что въ ней было для всхъ постороннихъ хорошаго, онъ чувствовалъ отвращеніе къ ней, какъ и къ картошк, узламъ, отрубямъ и прочей дряни, ради которой она убивалась. Иногда кипвшая внутри его злоба вырывалась наружу. «Да ты хоть бы разъ подумала… Спрашиваю я, для какой надобности ты всполошилась и вообще по какимъ причинамъ ты живешь? Ну, хоть бы одно путное слово обронила… туды-сюды мечешься, какъ оглашенная, тамъ накричишь, въ другомъ мст наругаешься… хлопъ — и спишь»… Говоря это, Егоръ едорычъ чувствовалъ всю безнадежность этихъ словъ и своей жизни. Наконецъ, онъ не выдержалъ и отправился на заработки, да тамъ и застрялъ на нсколько лтъ. Авнушка также ушла на заработки, долго мыкалась по свту Божьему. Потомъ померла.