Пустяки

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

И пьяный онъ никогда не говорилъ. Тогда онъ падалъ даже ниже: молча напьется, выйдетъ на улицу — хлопъ, и лежитъ безъ движенія, — лежитъ до тхъ поръ, пока работодатель, нанявшій его, самъ не придетъ и не растолкаетъ его пинками.

— Эй, ты, бревно, будетъ теб отдыхать! — кричитъ онъ, пуская въ ходъ пинки.

— Вставай, одеръ! Довольно ужь поспалъ! — съ большимъ нетерпніемъ кричитъ хозяинъ и съ большимъ остервенніемъ будитъ «одра».

Посл этого Портянка вставалъ и покорно слдовалъ за хозяиномъ, но не просыпался, потому что спалъ вчно, безпрерывно, какъ въ могил.

Когда Егоръ едорычъ къ вечеру этого дня вышелъ изъ дому, чтобы поразспросить въ деревн, нтъ-ли какой работишки на завтрашній день, онъ наткнулся

внезапно на лежавшаго безъ движенія Портянку и невольно остановился надъ нимъ. Но въ эту минуту къ нему подходилъ Миронъ Уховъ.

— Никакъ Портянка? — еще издали сказалъ онъ. — Такъ и есть, онъ самолично. Я его искалъ-искалъ, а онъ вотъ. Здорово, Егоръ едорычъ!

Послдній отвтилъ на привтствіе, а Миронъ принялся будить Портянку.

— Эй, ты, быкъ, поворачивайся! — кричалъ онъ, толкая спящаго.

Портянка не шевелился. Миронъ употребилъ боле энергическія мры.

— Бусь… — послышалось глухо, какъ изъ подъ земли. Это говорилъ Портянкп.

— Шевелись, бревно проклятое! Некогда мн съ тобой тутъ валандаться!

— Бусь… бубусь… — возразилъ Портянка.

— Вотъ до чего налопался… что есть слова путнаго не выговоритъ! — сказалъ Миронъ, тяжело переводя духъ и обращаясь въ Горлову.

— Да зачмъ онъ теб? — спросилъ Горловъ.

— Онъ нанялся. Завтра чуть свтъ въ поле… А не разбуди его, до полденъ завтра пролежитъ, какъ бревно!

— Что же ты съ нимъ хочешь сдлать?

— Утащить къ себ, чтобы съ глазъ не спускать.

— А какъ ты его утащишь? — удивленно замтилъ Горловъ.

— Какъ ни то надо… За ноги, что-ли… А то бы ты помогъ! — обратился Миронъ съ просьбой.

Горловъ согласился. Вдвоемъ они подняли Портянку, взяли его подъ руки и повели. Дорогой Портянка велъ себя нехорошо, валясь то на ту, то на другую сторону, то устремляясь впередъ, то пятясь назадъ. Для предотвращенія этихъ колебаній, Миронъ хлопалъ Портянку то по переду, то по заду, смотря по надобности. Лицо Горлова затуманилось состраданіемъ, но глаза выражали злобу.

— Зачмъ ты его бьешь? Лчить его надо! — сказалъ онъ Мирону.

Миронъ больше не длалъ изъ своего кулака руля для направленія пути Портянки. Онъ разсказалъ Горлову свое горе, состоявшее въ томъ, что, вслдствіе хлопотъ надъ костями, онъ не можетъ самъ завтра выхать въ поле докосить лужокъ, а на Портянку не полагается вполн, опасаясь, какъ бы онъ и на завтрашній денъ не остался въ безчувствіи.

— Ежели бы ты помогъ, а? — съ заискивающею лаской обратился Миронъ къ Горлову.

— Что же, мн все одно, гд ни работать, — согласился Горловъ.

Миронъ несказанно обрадовался, найдя двухъ такихъ невзыскательныхъ работниковъ. Остальная часть дороги прошла безъ всякихъ приключеній. Портянку благополучно привели на мсто, именно на погребушку, предварительно давъ тлу его положеніе дуги, и положили его на солому.

Егоръ едорычъ постоялъ еще съ минуту въ задумчивости и отправился домой.

Ему очень дурно работалось у Мирона, вялость на него напала такая, что по вечерамъ онъ отказывался отъ ужина, недоумвая, спать ему или не спать. Къ довершенію его глухого недовольства, работы у Мирона растянулись на цлую недлю: то сно было мокро отъ дождя, то слишкомъ сильно дулъ втеръ, и нельзя было его метать въ стога. Хотя онъ и говорилъ, что ему все одно, гд ни работать, но Миронъ надолъ ему. Одинъ видъ этого суетливаго, вчно мечущагося мужичка раздражалъ его. Къ нему возвратились обычныя чувства — тоска и злоба, силу которыхъ Миронъ ежеминутно увеличивалъ своею возмутительною дятельностью.

Онъ, этотъ самый Миронъ Уховъ, былъ настоящій «трудолюбивый муравей». Всю жизнь онъ о чемъ-то хлопоталъ, за что-то страдалъ и чего-то ужасался. Ужасался — вотъ слово, которое хотя нсколько опредляетъ и объясняетъ внутреннее его состояніе. Голодный-ли червь сидлъ въ немъ и жралъ его, напуганъ-ли онъ былъ съ дтства какимъ-нибудь случаемъ — кто его знаетъ?

Какъ бы то ни было, жизнь для него была чрезвычайно печальнымъ обстоятельствомъ, пугавшимъ его до такой степени, что онъ ршительно не зналъ, что съ ней длать. Мучился онъ тамъ, гд для другого была только ничтожная непріятность. Стала въ эту весну у его лошадки лзть шерсть, такъ онъ измаялся, глядя на нее, словно у него у самого лзла шерсть; въ продолженіе мсяца онъ все похаживалъ около нея и съ смертельною тревогой поглядывалъ, заране приготовляя себя къ мысли, что лошадка околетъ.

Этотъ ужасъ ко всему на свт былъ вполн неоснователенъ. Мужикъ жилъ ладно, не нуждался особенно и не таскался по міру. Всь его дворъ и домъ, имущество и хозяйство носили на себ слды неусыпности хозяина. Только все это было въ маломъ вид. Крохотная избушка его имла одно окошечко со стеклами и одно съ тряпицей. Дворъ его, также микроскопичный, окруженъ былъ какими-то ничтожными строеніями, похожими будто бы на амбары, сараи, погреба. Это и на самомъ дл были амбары, сараи и т. д., но значительно уменьшенные противъ естественной величины. Въ сарайчики и погребушки онъ и его домашніе ходили слдующимъ замысловатымъ способомъ: надо было изогнуться налво, держась одною рукой за правый косякъ, потомъ наклониться впередъ и тогда лзть. Въ амбарушку же ходили почти на четверенькахъ. Что касается скота домашняго, то у Мирона онъ былъ, какъ на подборъ, — все малый и ничтожный, но сытый. О лошадк уже было упомянуто, у него одно время жила большая лошадь, но онъ ее не полюбилъ, называлъ «дылдой», потому что долженъ былъ съ большими трудностями затаскивать ее въ сарайчикъ, пихая сзади. За это онъ ее живо промнялъ на ярмарк. Была у него еще безрогая корова, которою онъ иногда хвастался, увряя, что молока она даетъ много. Еще у него была безхвостая свинка. Но нтъ нужды перечислять вс чудеса хозяйства Ухова; достаточно сказать, что у него всего было по немногу и въ маломъ размр. Тмъ боле неумстенъ былъ его ужасъ. Мало того, что онъ изнурялъ свое сознаніе дйствительными несчастіями, совершавшимися съ нимъ, онъ самъ выдумывалъ разные мнимые страхи. То вдругъ вообразитъ, что коровку его волки слопали, причемъ откуда-то добудетъ извстіе, что видли копыта и хвостъ, принадлежащіе его коровк, то неожиданно, среди глубокой ночи, поражаетъ себя чудовищною мыслью, что въ амбарушк появились стала мышей и грызутъ его хлбъ, посл чего ужь не можетъ заснуть до утра и даже будитъ всхъ домашнихъ. И все это неправда; дйствительно, жили въ амбарушк мыши, но, посадивъ на слдующее утро туда кота, онъ съ помощью его ничего не поймалъ и черезъ три дня долженъ былъ выпустить несчастное животное еле живымъ отъ голода.

Ужасы, придумываемые Мирономъ, касались иногда длъ иного рода. Такъ, нсколько лтъ передъ тмъ, неизвстно какимъ путемъ онъ ршилъ въ ум, что за недоимки будутъ впредь давать по 333 лозы, и только тогда убдился въ неправд своего страха, когда на самомъ себ испыталъ фактическое опроверженіе, доказавшее, что количество лозы осталось прежнимъ. Въ прошломъ году онъ создалъ еще большую нелпости воображая самъ и увряя всхъ, что теперь за долги худыхъ мужиковъ станутъ отдавать въ рабство вмст съ землей Рубашенкову.

Горловъ съ нетерпніемъ ждалъ дня, когда сно у Мирона будетъ убрано, а до тхъ поръ, въ глаза и за глаза, выражалъ свой взглядъ на хозяина. «Кажись, человкъ ничего себ, ладный, а, между прочимъ, вполн дуракъ, — столько этого полоумства въ ёмъ, чисто какъ зврь неразумный!» — сказалъ однажды Горловъ, обращаясь къ своему товарищу Портянк. Въ отвтъ на это товарищъ сочувственно хрюкнулъ. Наконецъ, работа кончилась. Но напослдокъ Миронъ поразилъ-таки себя ужасомъ. Замтивъ, что нсколько горстей сна остались не прибранными и разсянными по лугу, онъ сначала оцпенлъ, а потомъ съ страшнымъ укоромъ посмотрлъ на Горлова. Послдній, однако, не обратилъ вниманія на его страданія и вмст съ Портянкой поторопился оставить его.