Пустяки
Шрифт:
Въ слдующіе дни Горловъ и Портянка ходили на заработки вмст. Между ними завязалось нчто врод дружбы. Портянка кротко подчинялся Горлову, незамтно подпавъ подъ его вліяніе. Горловъ не сердился на то, что товарищъ его никогда не говорилъ, и, можетъ быть, потому только и почувствовалъ симпатію къ нему, что тотъ умлъ лишь мычать.
На слдующій день они нанялись къ нкоему Зюзину, крестьянину ихъ деревни, убирать съ нимъ и его семействомъ лугъ. Здсь оказалось, что Горлову не все равно было, гд ни работать. Все, что напоминало ему прошлое, что раздражало его и длало изъ него безпокойнаго человка, мгновенно выплыло наружу, когда онъ увидалъ Зюзина и проврилъ своими очами разсказы, ходившіе про этого человка въ деревн. Войдя къ Зюзину въ избу, онъ подумалъ, что попалъ не туда, а въ нищенскій пріютъ; точно также онъ не поврилъ, что видитъ самого Зюзина, который предсталъ
— Хлбъ-то у меня, родимые, чуточку черственекъ, а хорошій, вы только покушайте, питательный хлбецъ! — говорилъ Зюзинъ во время обда въ пол, и Горлову опять показалось, что рука Зюзина, въ которой онъ держалъ кусокъ хлбца, трясется.
— Собака, пожалуй, състъ! — коротко замтилъ Горловъ.
— Зачмъ собака?… Даръ-то Божій нельзя бросать всякому псу смердящему… Онъ хоть и крпкій, а пользительный хлбецъ… Кушайте, родимые!
Горловъ долго всматривался въ лицо хозяина, и на его язык уже вертлись слова: песъ смердящій, но онъ промолчалъ. Впрочемъ, онъ и Портянка нашли способъ сть «хлбецъ»: они съ утра клали его въ озерко, находившееся подл луга, и «хлбецъ» нсколько разбухалъ.
Но напрасно Горловъ обращалъ свое отвращеніе и на семейство Зюзина, которое ни въ чемъ не было виновато. Дти его были несчастными, заморенными и запуганными существами: худыя, съ коростами на головахъ, глупыя и вялыя до полной безжизненности. Его жена и сноха солдатка также представляли собой что-то въ этомъ род, об женщины носили на себ рзкую печать нравственнаго отупнія. Одежда ихъ всегда была такъ паскудна, что возбуждала гадливое чувство даже въ деревн; он едва были прикрыты. Таково было вліяніе Зюзина на свою семью. Жизнь его самого была до крайности несчастна, полна лишеній, нужды и всякаго рода грязи. Но онъ еще добровольно подвергался лишеніямъ. Онъ буквально морилъ голодомъ себя, семью и домашній скотъ, подвергая всхъ безграничнымъ страданіямъ. Одна у него была радость — копить деньги; это была неутолимая жажда, ради удовлетворенія которой онъ не щадилъ ни себя, ни родныхъ. Хлбъ, скотъ, молоко, яйца, солома, мякина, — все, что попадалось въ его костлявыя руки, онъ тащилъ въ городъ и продавалъ. Его разоренное хозяйство, его заброшенный, потонувшій въ нечистот, срамной дворъ такъ и носили на себ слды постоянной распродажи и опустошенія, какъ будто хозяинъ намревался все бросить и уйти. Эта распродажа шла круглый годъ, и круглый годъ дти и жена со снохой не имли отдыха и не знали покоя передъ жгучимъ взглядомъ хозяина, который все высматривалъ, что бы еще стащить и продать для удовлетворенія ненасытной жажды желтыхъ бумажекъ. Полученную бумажку онъ клалъ въ знакомый черепокъ, черепокъ засовывалъ въ старое голенище, а старое голенище спускалъ въ подполье, гд у него была особая трещина. Выгнавъ изъ избы семейство, онъ запирался, спускался въ подполье и тамъ наслаждался медленнымъ счетомъ бумажекъ. Онъ шепталъ: «разъ… два…» и замиралъ на мст. Капиталъ его доросъ уже до цифры 45 руб., которые онъ вымучилъ изъ себя и изъ своего семейства въ продолженіе пятнадцати лтъ, о эта сумма не удовлетворяла его. Пятнадцать лтъ копилъ. Это совершенно врно, ибо пятнадцать лтъ назадъ онъ былъ славный, добрый мужикъ, хотя бднягой никогда не переставалъ быть.
Какъ могъ появиться этотъ странный человкъ, этотъ заморышъ, этотъ іуда-стяжатель въ деревн, гд ни стяжать, ни копить нечего, гд каждая дрянь сейчасъ же идетъ на дневное продовольствіе и гд надо вымучивать себя, чтобы припрятать нчто на черный день? Или съ нимъ произошло какое-нибудь потрясающее событіе, показавшее ему ярко неврность существованія, случайность счастія и безправіе лица? Или жизнь его была слишкомъ
Когда Горловъ съ товарищемъ стали по окончаніи работы разсчитываться съ Зюзинымъ, онъ съежился и поблднлъ. Отойдя далеко отъ нихъ, онъ сталъ считать деньги, перекладывалъ ихъ съ одной ладони на другую и мучительно, съ лихорадочнымъ взглядомъ, не ршался отдать ихъ, боясь, что обсчитался. Наконецъ, отдалъ.
— Не хватаетъ одиннадцати копекъ, — возразилъ Горловъ, не скрывая своего раздраженія.
— Что ты! что ты, Господь съ тобой! — судорожно заговорилъ Зюзинъ.
— Погляди самъ.
— Ахъ, ты, грхъ какой!… Не хватаетъ, говоришь?
— Само собой, не хватаетъ.
— Одиннадцати копекъ, говоришь? Ахъ, вы, родимые соколики, вдь у меня ихъ нту… одиннадцати-то копекъ, какъ передъ Богомъ!
— Прихвати у кого, — сказалъ Портянка.
— Одиннадцать-то копекъ?… Милые мои голубки, да кто же мн дастъ? Такъ не хватаетъ, говоришь?
Горловъ остановилъ пристальный взглядъ на фигур Зюзина, какъ будто изучая его; потомъ вдругъ сказалъ:
— Да пропади ты съ одиннадцатью копйками, собака!… Пойдемъ, Василій, вонъ!
И они пошли вонъ. На этотъ разъ Горловъ ршилъ уйти вонъ на нкоторое яремя совсмъ изъ деревни, куда-нибудь подальше. Онъ пригласилъ съ собой Портянку. Послдній согласился безмолвно ходить по окрестностямъ и добывать пропитаніе. Они оба привязались другъ къ другу. Портянка во всемъ подчинялся Горлову, безпрекословно его слушался, глядлъ ему въ глаза. Почему Горловъ пріобрлъ надъ нимъ такую власть, трудно сказать, но онъ ничего не проповдывалъ, не ругалъ его, между тмъ, въ слдующій же день по уход изъ срамнаго двора Зюзина Портянка провелъ трезвымъ, хотя этотъ день былъ воскресенье. Горловъ просто сказалъ ему:
— Ты, Василій, не пей, погоди.
И Василій не напился. Въ первый разъ онъ умылся, причесался и смирно сидлъ на лавочк передъ избой Горлова; взоръ его былъ кроткій, довольно смышленый, хотя сидлъ онъ какъ истуканъ. Онъ не зналъ, какъ ему убить время. У него въ карман лежалъ заработокъ въ вид мди, и онъ нсколько разъ высыпалъ его на ладонь и съ глубокимъ недоумніемъ разсматривалъ. Ршительно у него не было никакого дла въ жизни. Мало-по-малу онъ проникался одною мыслью… Когда-то онъ мечталъ купить красную рубаху, блый платокъ на шею, сапоги и хорошую шапку, но это было давно, мечта не осуществилась и онъ забылъ ее. Теперь, въ этотъ новый для него день, онъ что-то припомнилъ, и это сильно воодушевило его. Онъ сознательно хотлъ теперь работать, чтобы добыть необходимыя средства для приведенія въ исполненіе давнишняго желанія.
Горловъ какъ-то проникъ въ эти тайные помыслы и сказалъ ему сочувственнымъ тономъ:
— Ты, Василій, не бойся… Одежда у тебя будетъ, рубаха, напримръ…
— И портки бы… — замтилъ смущенно Василій.
— И они будутъ.
— Чтобы ужь и сапогъ былъ настоящій…
— И сапогъ… все будетъ. Только погоди пить. Походимъ и заработаемъ.
Горловъ говорилъ твердо; Портянка смотрлъ ему въ глаза, и видно было, что онъ безгранично врилъ своему другу. Такъ и не пилъ въ этотъ день.
Горлова въ этотъ день попросилъ къ себ Синицынъ, мстный учитель. Онъ только лишь хотлъ везти закупленную астраханскую селедку на распродажу, какъ увидалъ, что рыба дала духъ, надо было разбирать ее, промывать и перекладывать — дьявольская работа, съ которой Синицынъ не могъ сладить. Вотъ почему онъ и прибжалъ утромъ къ Горлову, умолялъ помочь ему. Отъ него пахло рыбой, ноги его были обуты въ стоптанные смазные сапоги, онъ былъ въ жилетк. Странная это была личность, но при знакомств загадочный его видъ вполн объяснялся: это былъ просто несчастный промышленникъ. На его рукахъ лежало большое семейство, состоявшее изъ восьми человкъ включительно, а жалованья онъ получалъ только семь рублей, которые съдались съ ужасающею быстротой. Чтобы пополнить проблъ въ своемъ фальшивомъ бюджет, бдняга долженъ былъ въ продолженіе всего лта, не щадя живота, добывать средства къ зим, то сяніемъ огурцовъ, то перепродажей яблоковъ, а также астраханскою селедкой. Разумется, онъ мало походилъ на учителя. Онъ былъ простодушный, во всхъ отношеніяхъ простой человкъ; онъ мужественно боролся съ нуждой, но не съ невжествомъ, съ которымъ онъ не могъ сладить и въ своей-то голов; очевидно также, что для своего дла учительскаго онъ былъ въ положеніи отребья. Ныншнее лто вышло для него неудачное. Купилъ онъ рыбу дорого, а спросъ на нее остановился, къ тому же, она протухла. Цлый день до темной ночи онъ съ помощью Горлова бился надъ бочками.