Прятки
Шрифт:
— Ничего страшного, — повторяет он, закрывая двери шкафа и бросая чистую футболку на кровать.
— Ага, — говорю я с сомнением.
— Я подрался. — Он снимает свою пыльную и порванную футболку и бросает ее в корзину для белья.
— Я вижу. — Я оглядываю его с ног до головы. Он не ранен, но судя по синякам на груди и руках, разрыву на колене джинсов и опухшей красной отметине на левой скуле, тот, с кем он дрался, нанес ему несколько хороших ударов. — Мне нужно спросить, жив ли еще Ксав?
— Это
— Ты расскажешь мне, с кем?
— Нет. — Он не смотрит на меня, подходит к столу и начинает рыться в одном из ящиков.
— Ты злишься на меня.
— Я не злюсь. — Он сует что-то в карман и закрывает ящик бедром. — Я просто устал от того, что ты лжешь всем, включая себя, о том, что происходит.
— Я никому не лгу, больше не лгу.
— Так ты признаешь, что привязался? — Он скрещивает руки на груди и строго смотрит на меня.
— Да.
Я не упускаю мелькнувшую в его взгляде удивленную искорку. Он не ожидал, что я это признаю.
— И ты не просто играешь ним, а действительно его трахаешь, — продолжает он, его выражение лица бросает мне вызов.
Прошла неделя с тех пор, как Майлз впервые бросил мне вызов поохотиться на него в лесу, и мы впали в рутину, когда он поворачивает свою статую, чтобы я мог видеть, как он готовится к пробежке. Затем он ухмыляется в камеру или кокетливо подмигивает, покидая свою комнату.
Это происходит каждый день без исключения, даже несмотря на то, что в начале этой недели снова начались занятия.
Иногда я даю ему фору, прежде чем отправляюсь в лес на его поиски, а иногда я готов и жду, чтобы начать игру, как только он выходит из дома Бун.
Тогда начинается самое интересное, и когда я наконец догоняю его, он оказывает символическое сопротивление, пока я не связываю его и не наклоняю. Тогда он полностью сдается, и я трахаю его, пока он не кончает так сильно, что почти теряет сознание.
И самое лучшее не в том, что он не сдерживается, когда убегает от меня, и не пытается скрыться. Он относится к игре так же серьезно, как и я, но это только половина удовольствия для меня. Другая половина — это наблюдение за тем, как он борется со своими внутренними демонами, пытаясь сбежать, пока я его связываю. Он хочет меня, просто не хочет этого признавать, и момент, когда он наконец сдается и позволяет мне полностью контролировать его, — самое невероятное и интенсивное, что я когда-либо испытывал.
Это ненормально и не имеет никакого смысла, но вместо того, чтобы надоесть мне, каждый раз становится лучше, чем предыдущий, и заставляет меня хотеть его еще больше.
Наблюдать, как он кончает на моем член, пока я его трахаю, — это все, что мне нужно, как и то, что он не сдерживает и не скрывает от меня своих реакций.
Я никогда не трахал парня до Майлза, но быть с ним кажется совершенно естественным, и мне плевать, что он парень и у него есть член. Как и мой брат, я никогда не навешивал ярлыки на себя или свою сексуальность, но другие это делали. Для внешнего мира я гетеросексуал, но это не значит, что мне нравятся только женщины.
До Майлза я никогда ни к кому не испытывал интереса, и в тех редких случаях, когда я был достаточно возбужден, чтобы хотеть кого-то трахнуть, женщины были моим единственным выбором. Я бы трахнул парня, если бы нашел того, с кем хотел бы переспать, и теперь, когда я его нашел, я не хочу переставать с ним трахаться.
Я не знаю, как Джейс догадался, но это не имеет значения. Если он спрашивает меня напрямую, то я скажу ему правду. Мы никогда не имели секретов друг от друга, и то, что мы оба сейчас что-то скрываем, мне не нравится. Пора признаться и вернуть часть его доверия.
Я киваю, подтверждая его подозрения.
Жесткость исчезает из его глаз и заменяется чем-то, что я видел всего несколько раз за всю нашу жизнь. Он выглядит обиженным.
Джейс и я не просто близнецы. Мы две части одной души. Он буквально моя вторая половинка, и так же, как он единственный, кто может меня ранить, я единственный, кто может ранить его.
— Как долго это продолжается? — спрашивает он.
— Почти неделю.
Он опускает руки и опирается бедром о край стола.
— Как ты перешел от того, что просто издевался над парнем, к тому, что действительно с ним спишь? Это как-то противоречит тому, что ты должен был делать, то есть наблюдать за ним издалека.
— Он другой, — говорю я, не зная, как еще это объяснить. — Он понял, что я за ним наблюдаю, практически сразу, как я начал, и обратился ко мне прямо перед каникулами.
— Обратился к тебе? — Он бросает на меня недоуменный взгляд. — Как, черт возьми, он это сделал?
Я рассказываю ему о подсказках, которые я оставил в его комнате, и о том, как он использовал сообщения в своем окне, чтобы подтвердить, что я за ним наблюдаю.
— Боже мой, брат, — говорит он, не давая мне продолжить. — И ты ему ответил?
Я киваю.
Он театрально вздыхает.
— Что еще? Я знаю, что это не вся история.
Я рассказываю ему, как эти сообщения привели к нашей первой игре в прятки и как он дрочил для меня, когда знал, что я смотрю. Я также рассказываю ему о том, как Майлз нашел камеры и как он заблокировал одну и повернул другую, чтобы я мог видеть его на них только тогда, когда он этого хочет.