Прощай, цирк
Шрифт:
Муж на мгновенье оглянулся и посмотрел на меня. Увидев его взгляд, я поняла, что все напрасно. Мои слова не доходили до него. Оставив всякую надежду, я перестала сопротивляться и последовала за ним. Это был единственный способ сделать боль хотя бы чуточку терпимее. Муж тащил меня, не обращая внимания на то, что у меня слетела обувь, что камни царапали мои коленки, когда я спотыкалась. Затолкав меня в комнату, он торопливо сбросил с себя одежду. Я тоже начала раздеваться. Мои пальцы, расстегивающие пуговицы, дрожали. Муж, обнажившийся раньше, не стал дожидаться, пока я закончу, и быстро содрал с меня одежду. Он уложил меня в постель и, раздвинув коленом
Среди резких, противных хрипов, исторгаемых его горлом, невозможно было вычленить ни единого слова, из его рта тянулись нити липкой, дурно пахнущей слюны. Он выглядел одержимым, который самозабвенно ищет дорогого ему человека и сам же призывает проклятья на его голову. Его горячий язык прошелся по всему моему телу, оставив на коже липкую вонючую слизь. Меня едва не стошнило.
Я пыталась представить что-нибудь хорошее, что рождало бы у меня ощущение счастья: сладкий сон солнечным деньком, холм, над которым ветер носит лепестки цветов сагвабэ, фейерверк в честь праздника кукгёнчжоль[31], каменную комнату внутри гробницы, где властвовала таинственная красная энергия и — его голос, неразрывно связанный с ней. Но чем больше хорошего я вспоминала, тем сильнее ощущала настоящую боль. Теперь я, наоборот, изо всех сил старалась не думать ни о чем.
В конце концов буря стихла. Что-то липкое и теплое вытекало у меня изнутри, и только сейчас я с трудом выдохнула. Муж, оторвавшийся от моего тела, рывком поднялся, распахнул дверь и обнаженным вышел во двор. Раздался скрип открываемой двери в прихожей, а спустя короткое время вновь послышались решительные шаги.
В руках мужа был черный провод. Онемев от страха, я не сводила с него глаз. Он принялся обвязывать провод вокруг моего запястья. Меня охватил животный ужас. Муж туго затянул провод, и мою кисть прошило пульсирующей болью. Затем он связал мое запястье со своим и улегся, откинувшись на спину. Из-за провода, ограничившего мои движении, я не могла толком пошевелиться.
Ровное дыхание мужа, успевшего погрузиться в сон, щекотало мой затылок. Медленно повернув голову, я поглядела на его лицо. Жестокость, внушавшая мне чуть ранее такой ужас, бесследно исчезла. Откуда-то потянуло холодом. Я с трудом перевалилась на бок и стала смотреть в окно.
— Не уходи, — прошептал муж, который, как оказалось, только делал вид, что спал.
Ветер бился в окно, от чего стекла тонко дребезжали.
В темноте раздалось далекое кукареканье петуха и хлопки крыльев. Светало. Я лежала, наблюдая, как постепенно редеет тьма. Ветер, всю ночь бившийся в окно, стих, заслышались трели горных птиц. В голове было совершенно пусто. Никаких мыслей, никаких соображений.
Я хотела было приподнять руку, но в это время муж сел на постели. Какое-то время он молча сидел, не двигаясь. Я почувствовала, как на мое запястье упало несколько капель, а секунду спустя слезы уже бежали ручьями. Они текли по щекам, подбородку, шее. Муж потянулся развязать провод на моей руке. Я ощутила, как кровь хлынула к кончикам пальцев. Отбросив провод, муж неуверенно положил руку на мое плечо. По спине пробежал холодок. Муж попробовал поднять меня, но в моем положении лежа на боку сделать это было непросто. Я с трудом привстала. Поясница ощутимо ныла.
Я прикоснулась ладонью к его щеке. На кончик пальца скатилась слеза. Она была горячей. Я стерла мокрую дорожку, оставленную слезой. Мой палец остановился
«Этот провод забрал ваш голос, а теперь, как плетка, впивается в мое тело», — думала я, поглаживая страшный шрам.
В этот момент муж внезапно опустил голову и спрятал лицо у меня на груди. Я обняла его и легонько погладила по спине. Не знаю почему, но мне казалось, что я должна была так поступить. Впрочем, выбора у меня все равно не было. Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать молча гладить мужа, точно это не мое запястье саднило, а его спина.
— Всю ночь квохтали куры и крякали утки. Вы не посмотрите, что там случилось? И воду в огороде тоже… — тихо говорила я. Мой голос будто доносился откуда-то издалека. После моих слов муж быстро оделся и почти выбежал из комнаты.
Даже после того, как он ушел, я еще долго сидела неподвижно, оцепенело. Только сейчас я заметила кавардак, царивший в комнате. Одежда лежала как попало, провод, стягивавший мои руки этой ночью, валялся на полу. В просвете окна бледно сияли утренние звезды. Но чем светлее становилось в комнате, тем больше я мерзла. Свет, лившийся на мое обнаженное тело, был холодным, как лед.
Только я немного пришла в себя, как зазвонил телефон. Резкий звук разрезал тишину комнаты, как удар хлыста, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Я подняла трубку. Я подняла трубку, но не могла выдавить из себя ни слова. В конце концов, с трудом откашлявшись, я произнесла: «Алло?» — но на том конце провода было тихо. Я повторила: «Алло?» Наконец, после затянувшегося молчания, в телефоне раздался голос младшего брата мужа: «Это я… Юнхо».
Стоило мне услышать его голос, как глаза обожгло: я поняла, что вот-вот разревусь. Было такое ощущение, будто я силилась проглотить непомерно большой кусок хлеба, толком не прожевав его. Это был первый звонок за два месяца, миновавших со времени его отъезда. Мне хотелось обрушить на него град вопросов: «Почему вы позвонили только сейчас? Зачем вы уехали, оставив мне эту тяжкую ношу? Прошу вас, заберите меня к себе», хотелось заплакать и поведать обо всех своих горестях. Но, справившись с собой, я вымолвила довольно спокойно:
— Почему вы позвонили только теперь? — Мой голос звучал на удивление ровно.
Затем я передала ему привет от мужа. Я не знала, откуда взялась эта бесстрастность. Я успела сказать ему всего несколько фраз, после чего он быстро повесил трубку. Только убедившись, что связь действительно прервана, я перестала сдерживать слезы. Стоя с телефонной трубкой в руке, я беззвучно плакала. Слезы бежали по щекам, а я прижимала к уху телефон и все звала исчезнувший голос:
— Алло, алло…
Я молила так отчаянно, словно хотела поймать за хвост уже ускользнувшую птицу надежды. Однако рядом не было никого, кто мог бы откликнуться, — никого.
Теперь темнело очень рано. Пропорционально уменьшению светового дня увеличивалось время, проводимое в постели с мужем. Я спала, связанная по рукам и ногам, прижавшись к нему всем телом. На запястьях и лодыжках не сходили багровые рубцы — следы впившихся в кожу проводов. Теперь, расстелив постель, я предварительно связывала себе руки и ноги и только потом укладывалась.
Все, что теперь мне оставалось, — это смирение. Пока я училась смирению, цветы лагерстремии окончательно облетели, первый иней убелил землю. Осень закончилась в одно мгновенье, оставив мне лишь сухой, свирепый зимний ветер. Зима обещала быть долгой и выматывающей.