Прощай, цирк

Унен Чон

Утки снесли пять яиц. Всего за последние дни мы собрали целых двадцать штук. Положив их в герметичный контейнер, я до краев наполнила его соленой водой. Где-то через пятнадцать дней их можно будет сварить и подавать к столу. Надо варить яйца до тех пор, пока желток не станет розоватого цвета, тогда весь жир вытечет через скорлупу. Очистишь такое яйцо до половины, возьмешь немного на ложку — и сразу ощутишь приятный, чуть солоноватый на вкус.

Я положила в кастрюлю яйца, которые собиралась приготовить на пару. К сожалению, у меня не было корицы, потому что я не успела заготовить ее, но я добавила в емкость гандян^[30], соль, листья чая и горных трав. Глядя

на это богатство, я уже чувствовала, как по комнате распространяется аппетитный запах. Я надеялась, что такие ароматы придутся мужу по вкусу.

Мельком глянув часы, я прикинула время. До того момента, как вернется муж, отправившийся за кормом для уток, оставалось еще немного времени. На то, чтобы купить ингредиенты для кимчхи и прочие продукты, может уйти несколько часов. Корм для птиц закончился несколько дней назад, но муж и не думал выходить из дома. С большим трудом я наконец уговорила его съездить на рынок.

Как только он вышел, я тут же позвонила домой в Дуньхуа, но на том конце никто не поднимал трубку. Тогда я набрала номер Ёнок, но она тоже не подходила к телефону, видимо, была занята работой. Я торопилась, потому что хотела связаться с родными до того, как вернется муж. Я знала: если он выяснит, что я звонила в Китай, то в его глазах заблестят слезы и на меня сразу посыплются вопросы вроде «Что, скучаешь по родине?» или «Что, хочешь бросить меня?» В таких обстоятельствах и думать не стоило, чтобы пригласить родителей погостить. К тому же я с трудом представляла себе, как они смогут подготовить столько документов, чтобы получить визу в Корею. Я помнила, как отец, полжизни проработавший простым учителем, говорил: «Что я буду делать в Корее? Работать на побегушках?» Меня затопило желание хотя бы услышать их голоса, я снова позвонила, но услышала лишь долгие гудки.

Пожелтевшая скорлупа утиных яиц показывала, что они хорошо сварились. Теперь надо было разбить скорлупу и поварить еще немного, чтобы яйца как следует просолились. Разогнав клубы пара, я аккуратно надавила на скорлупу ложкой, чтобы та разбилась, но не отошла от яичного белка. Мне вспомнились слова матери: «Чтобы скорлупа не отделилась от яиц, надо нажимать на нее совсем легонько».

Только я положила ложку, как послышались шаги мужа. Я быстро выключила газ и выбежала в прихожую. Муж зашел до того, как я успела открыть ему дверь. Видимо, он страшно спешил, потому что его лицо было залито потом, а под подмышками виднелись мокрые пятна. Не переводя дыхания, он крепко обнял меня, спрятав свою голову у меня на груди.

— На улице ведь такая жара, надо было идти помедленнее. По такой погоде бегать — упаришься же, — пожурила я его и, словно успокаивая маленького ребенка, погладила по голове.

Он оторвал голову от моей груди и широко улыбнулся.

— Я купил… очень много.

— Продукты для кимчхи вы тоже купили?

— Да, много.

— Хорошо, вы поможете мне засолить кимчхи?

Не успела я договорить, как он принялся нетерпеливо дергать меня за руку, пытаясь вытащить на улицу. Всякий раз, выполняя мои просьбы, он приходил в чрезвычайное волнение и начинал суетиться. А мне приходилось изыскивать все новые способы, чтобы улучшить его настроение. Пока я заметила только то, что он успокаивался, если я занималась домашними делами, ласкала его, улыбалась ему.

В кузове грузовика обнаружилось с десяток кочанов капусты, овощи и разнообразная зелень; этого хватило бы, чтобы заготовить кимчхи на целую зиму. У меня невольно вырвался тяжелый вздох. Муж сновал между кухней и кладовкой, перетаскивая чаны для засолки. Целых полдня мы готовили капусту: промывали, солили. Добавив вдоволь других пряностей, смешав все с перцем и луком, я замариновала и остальные овощи. Хотя я сделала все так, как учила меня мать, в точности повторяя ее действия, уверенности в том, что и вкус получится такой же, как у нее, я не испытывала. То ли в моих кимчхи

чего-то недоставало, то ли просто жара спала, но мне показалось, что число посетителей резко уменьшилось. Наверное, мне стоило внимательнее следить за тем, как готовила мать, пока она еще была с нами. При этой мысли я с грустью посмотрела на лагерстремию. На ней осталось уже не так много цветов.

С заходом солнца поднялся пронизывающий ветер. Покончив с засолкой кимчхи и состряпав несколько блюд на закуску, я присела отдохнуть на низкую деревянную кровать в корейском стиле. Сегодня муж казался настроенным вполне благодушно: он принес мне несколько отваренных початков кукурузы и, усевшись у моих ног, принялся их чистить. Столик для ужина еще не убрали, но вокруг уже стемнело. Мы с мужем, взяв себе по одному початку, ели кукурузу и вслушивались в стрекот насекомых в траве. Муж улегся, устроив голову на моих коленях, как на подушке, его черты выражали бесконечное спокойствие. Стояла на редкость тихая, мирная летняя ночь.

— Скажите, а Сокчхо далеко отсюда? — тихо вымолвила я. Счастливое расположение духа мужа, напевавшего что-то под нос, придало мне решимости.

— Сокчхо? — переспросил он негромко, но я уловила в его голосе оттенок настороженности.

— Вы меня спрашивали не так давно, не хочу ли я куда-нибудь съездить, помните? Хорошо бы скататься разок в Сокчхо. Я посмотрела бы море.

— Хорошо, когда Юнхо вернется, поедем в Сокчхо.

Я думала, что его лицо просветлеет от радости, но по нему, напротив, будто тень пробежала. У меня от страха душа ушла в пятки. Подергивание век, внезапная мрачность — все это предупреждало меня, что настроение мужа меняется. Я тут же взялась перебирать пряди его волос.

— Почему бы вам не походить на руках? — сменила я тему разговора, стараясь отвлечь его от тяжелых мыслей. — Я бы с радостью поглядела.

Муж просиял и незамедлительно сделал стойку. Я громко, точно ребенок, хлопала в ладоши, пытаясь унять свою тревогу. Муж долго еще ходил на руках. Он то забирался на деревянную кровать и тут же соскакивал с нее, то ловко залезал на лагерстремию. На мгновенье мне почудилось, что он и не развлекается вовсе, переходя с одного места на другое, а мечется, не в силах развеять печаль. Пока я наблюдала, как он, бесконечно жалкий, несчастный, с кряхтением шагает туда-сюда, меня разрывало от сострадания, душа болела.

В итоге он заснул прямо в одежде, не раздеваясь. Его тяжелое частое дыхание говорило о крайней степени усталости. Первая за долгое время поездка на рынок и вечернее представление совершенно вымотали его. Час был уже поздний, пора было достать засоленную капусту. Накрыв мужа легким одеялом, я вышла во двор. Капуста уже успела хорошо просолиться. Слегка прополоскав, я вытащила ее из воды и, выложив на скамейку, уселась здесь же, под лагерстремией.

Я всем телом чувствовала холодную и влажную энергию земли. Прижав ладонь к земле, я тихим голосом позвала мать. В эту секунду несколько увядших лепестков лагерстремии упало мне на колени. Скоро облетят последние цветы и начнут завязываться плоды. Интересно, какого они будут цвета? Наверняка в Яньцзи сейчас на сагвабэ тоже потихоньку набухают завязи. Интересно, встретила ли Ёнок брата мужа? Я ведь сообщила ей, что дала ему ее номер телефона. Так размышляла я, машинально поглаживая листья лагерстремии. Мысли текли, цепляясь друг за друга. Именно воображение всегда давало мне силы жить, помогало обрести покой.

Со свистом налетел ветер. Его холод отрезвил меня, вздрогнув, я вернулась в здесь и сейчас. Решив, что надо возвратиться до пробуждения мужа, я встала, но тут же опустилась обратно. Муж стоял возле меня. Его глаза страшно сверкали; сколько времени он тут находился, было не ясно.

— Почему вы не спите? Я вышла, чтобы посмотреть засолилась ли капуста… — начала я, но так и не сумела договорить.

Он резко схватил меня за руку и с силой поволок за собой.

— Послушайте, мне больно. Не так сильно.